Не спит и не видит снов, а горит. Огонь мечется вверх по стенке колымаги, скрежеща и разъедая крышу. Остается лишь обожженный остов, а рыжие огневеющие змеи пожирают до костей пол, бесовски пляшут вверх и вокруг, снизу и сверху. Соголон вскакивает за секунду перед тем, как часть крыши обваливается прямо на ее спальную подстилку. Дым ослепляет, и она пытается бежать в переднюю часть короба. Глаза жжет, дерет горло, а дымные языки пламени набрасываются и отпрыгивают словно дикие псы. Она кидается вперед, но обо что-то запинается и навзничь падает на горящее дерево, хотя чувствуется, что это пока дерево, а не горящий факел. Сейчас этот огонь доберется до ее волос, до масел в них; доберется до духов, которые она подворовывает у Эмини, чтобы втирать их себе под нос. Пламя трещит громким сухим треском, а Соголон пробует завопить, но тут же закашливается и тут видит, обо что она споткнулась. Одна нога вплотную к другой; обе горят, прикрепленные к горящим бедрам и черному как смоль животу, пузырящемуся женским соком. Словно шкварки шипят кожа и жир, похоже на упавший факел. Эмини. Огонь разорвал ее, и вот он малыш, что уже рос у нее в животе – догорающий ком в черной оболочке. Соголон вопит ее имя, а в ответ на этот крик слышен смех спереди колымаги. Она напрягает глаза и там, где находится дышло, видит мальчонку, а рядом с ним неподвижный кокон пепла. Яркие руки, пронзительно-желтые, как солнце, растут из детских плечиков того дворцового выкормыша; ребенка-огня, которого обычно таскали на цепи Ликудовы ибеджи. Теперь внутри его катается не свет, а огонь, черно-багровый, как грозовые тучи. Лысая головенка, желтые глаза и желтые зубы, которые при виде Соголон складываются из улыбки в оскал. Беги, девочка, беги сейчас же. Выпрыгивай прямо на землю, или на песок, на камень, на муравейник – всё лучше, чем огонь. Мерзкий мальчонка отпускает кокон возницы, и тот рассыпается в прах; огненный запрыгивает в повозку ровно в тот момент, когда оси под ней ломаются и вся колымага обрушивается на землю. Соголон падает, увлекая на себя весь верх повозки, но ни один обломок не касается ее кожи, и даже волос, только этот самый светляк оказывается к ней вплотную. Он тянется к ее шее – чувствуется, что ее обволакивает жар, – но при попытке схватить девушку за горло его ручонка соскальзывает. Чем усердней он хватается, тем быстрее она соскальзывает, но не с шеи, а как будто с воздуха, потому что к Соголон он не притрагивается. Между ней и им какая-то тончайшая преграда, но не похожая на ветер. Огненный злобно шипит и потрескивает. Всю свою ярость Соголон безо всякой мысли направляет в один лютый взгляд, отчего тугой порыв ветра – или не ветра – шибает мерзкого мальчонку в грудь и подкидывает вверх тормашками, пока ветер – или не ветер – не отпускает его, и тот врезается в обломки. Сестра Короля сгорает дотла, но накаляется докрасна разум Соголон. Огненный бросается на нее леопардом, но с мощным треском ударяется о незримый щит. Ветер – не ветер – подхватывает его снова, поднимая в воздух, откуда опять швыряет мальчонку вниз – и еще, и еще раз, вышибая из него дух, как прачки выбивают влагу из скрученного белья. Это выбивает из него и огонь, и свет, и дыхание, и кровь с плотью, не оставляя ничего. Точнее, это делает она, та, что находится за пределами слов. Она, Соголон.