Они открываются всё в ту же темень, где мокрые папоротники касаются ее лица. По крайней мере, Соголон различает листья и слышит ночных насекомых. Чувствуется даже запах влажной грязи. Но непонятно, отчего она не чувствует ни боли от падения, ни слякотных ошметков на лице или во рту, ни твердости земли. Она зажмуривает глаза, затем снова открывает – вот она, вся как есть, лежит почти плашмя в вершке от земли, но не касается ее. Соголон задыхается, но не от страха, а от изумления, когда чувствует, что полы ее одежды свободно свисают. Пошевелив пальцами ног, она обнаруживает, что висит, легонько покачиваясь в воздухе.

Соголон протягивает руки, и кончики папоротников щекочут ей пальцы, но затем перестают касаться кожи. Она взмывает – выше кустов, выше папоротников, выше деревьев, под прохладный встречный ветерок; теперь уже выше, чем Эмини. Что, если она поднимется до самых небес? Ветер с ней то ли резвится, то ли потешается над ней – а затем падение такое резкое, что отнимается дыхание. Теперь во рту грязь, грязь и папоротник, шершавый и горький; Соголон его жует, просто чтобы вспомнить, где находится. «Не важно, куда ты бежишь – главное, бежать». Но что, если бежать некуда? И на нее находит печаль, сгущаясь грузом усталости, от которой тянет ко дну. Всё, что она видит вокруг, – чернильная тьма, всё, что слышит, – гудение насекомых. Пока не слышны другие обитатели ночи – змеи, гиены, другие твари, которые всадят клыки прямо ей в шею, чтоб лопнула кожа и хрупнули кости. Через кустарник ничего особо не движется, но если там что-то шуркнет или зашевелится, Соголон знает, что закричит. «Своей боязнью ты ничего не отпугиваешь», – звучит голос, похожий на ее. Может быть, те, кто видит в ночи, ее уже заметили, уже принюхиваются, примеряясь как к добыче, особенно теперь, когда у нее нет защиты ни в числе, ни в огне или оружии. Голос, похожий на ее собственный, говорит: «Детка, памяти об этом буше у тебя нет». Она поворачивается идти обратно к колымаге, и тут до нее доходит, что обратного пути отсюда нет. Тогда Соголон обхватывает себя руками и сквозь озноб себе твердит, что дрожь – это только от земли, а не от нее самой. Теперь уже ничего не остается, кроме как дожидаться первого света и надеяться, что ее здесь ничего не ждет.

Эмини убеждает ее напялить тот свиток с городами.

– Они будут лазить ко мне в места, каких не тронут на тебе, – говорит она.

Вообще эта принцессина штуковина для нее великовата, и если ее таскать, то зуд тела покажется сущим пустяком. Зуд приходит к ней в джунглях сна, а вместе с ним жара, сначала слабая, зато потом как от десяти пустынь разом, да с таким треском, стуком, а затем и ревом. И запах – резкий, жгучий, от которого морщишься, с удушливым едким дымом. Соголон выкашливает себя из сна, соображая, что она вовсе не спит.