Вечер. Матери, жены и девушки из благопристойных семей – все чуть не бегом торопятся по домам. Улицы патрулирует Зеленая гвардия, что заставляет меня искать первый же проулок, чтобы укрыться, и я сворачиваю в тот, где вход перегорожен колесницей с усталой лошадью без седока. День еще не закончился, но сумрак приходит в эти улочки раньше, и тогда свет свечей и ламп тихонько выплывает из задних дворов гостиниц и таверн. А в одном месте за распахнутой дверью обнаруживается дом терпимости. Оттуда нетвердо выбираются двое, напряженно сдвинутые так, будто и впрямь родились сросшимися близнецами, которыми по сути стали непосредственно перед тем, как выкатиться за дверь: мужчина в задранной до груди тунике и женщина, которую он вприсядку наяривает сзади. Я прижимаюсь спиной к стене по другую сторону улочки и тихо прохожу мимо, но женщина меня видит. Это лицо мне знакомо. Точнее, не лицо, а тот взгляд, который я годы назад ощущала в себе самой. Внутри дома мисс Азоры, где женщины стонами и хныканьем напоминали мужчине, что они здесь, рядом, а на самом деле витали где-то далеко. Выражение этого лица говорит: «Что, не присоединишься? Тогда уведи меня за собой». Однако я продолжаю идти.

Три ночи спустя меня перестает удивлять, что я подыскиваю себе укрытия в проулках, уличных закутках или на деревьях. Мысли о кроватях, топчанах или даже о холодных чистых полах я просто гоню. На вторую ночь я пытаюсь заснуть в кроне большого дерева, а просыпаюсь задолго до рассвета оттого, что на меня пускает струю обезьяна. Та с визгом уносится, но мой ветер берет ее в незримый кулак, сдавливая как змею, и та растерянно умолкает, повисая в воздухе, а затем ветер швыряет ее в дерево. На четвертую ночь я подхожу к западной окраине города – во всяком случае, так она выглядит: насколько хватает глаз тянется низкая стена, а за ней горы. Здесь на земле собрались бродяги и бездомные, протиснувшись всюду, куда только можно влезть, а те, кто не вместился, лежат, просто свернувшись калачиком. Я заворачиваюсь в свою потертую меховушку и так засыпаю, сжимая в руках посох и кинжал.

Что-то или кто-то грубовато трогает меня за плечо. Я стряхиваю это как сон, но вот мои волосы на шее обдает чье-то дыхание, и я вспоминаю, что сны вижу редко. Кто-то пытается приткнуться рядом со мной; кто-то большой, грязный и мокроватый. Когда чужая рука касается моего бедра, я пробую приложить силу, чтобы ее оттеснить, но ничего не выходит. Я напрягаюсь сильнее, сжимая лицо и стискивая зубы, а рука между тем начинает потирать мне ягодицы. Ни силы, ни ветра, ничего. Ругнувшись, я рывком разворачиваюсь и приставляю палочку-кинжал к шее того приставалы. Он отшатывается, и в рассеянном свете становятся заметны две груди. Женщина. Я кричу ей, чтобы проваливала, но та стоит на месте и даже снова нагибается, как будто имеет на то позволение. Нажатием на рукоятку я выстреливаю наружу лезвие. Баба вначале подпрыгивает, а затем смеется, обнажая пеньки гнилых зубов. Она хватает меня за плащ и получает удар ножом в руку, насквозь. Взвизгнув, баба отскакивает, затем плачет, затем хихикает. При следующем выпаде я замахиваюсь на ее голову тяжелой палкой. Баба пятится, а затем кидается наутек.