– Королеву.

– А, ну да, Королеву. Персональный эскорт к озерным храмам, чтобы она могла поклониться своим богам. Отправляетесь на лодке.

– Вообще-то, эскортирование на Зеленой гвардии. Зачем привлекать нас?

– Королева покидает пределы ограждения. Приказ напрямую от Аеси.

– Это что же, он теперь просит маршалов подрядиться телохранителями?

– Это не просьба, маршал, – отвечает охранник, – а распоряжение.

Он говорит и не только это; я вижу, как шевелятся его губы, затем губы Кеме, затем снова охранника, но из их разговора я не слышу ничего. Аеси. Его имя из чужих уст я слышу впервые с тех пор, как нас отправили в Манту. Наблюдаю за этими двумя, а сама надеюсь, что они не обернутся и не посмотрят в мою сторону. Смотрю, а сама пытаюсь унять суматошное завихрение мыслей, от которого голова разлетается на части. Смотрю, а сама вижу лицо Эмини – улыбающееся, в бисеринках пота, кричащее, охваченное пламенем.

Уже поздним вечером, на пути к дому Кеме, когда он правит лошадью, а я сижу сзади, он мне говорит:

– Значит, Соголон? А ведь всего четыре дня назад ты назвала себя Чибунду.

– Я…

– Лучше определись с именем прежде, чем познакомишься с моей женой.

Они живут в квартале Ибику, выше Углико и к востоку от Тахи. Дверь у них не на замке. Кеме спешивается и входит, оставляя мне привязывать лошадей, на что я тихо ругаюсь.

Изнутри доносятся голоса, один из них незнакомый. Женский. Я оборачиваюсь и вижу только открытую дверь, а внутри полку со светильниками, ткани на стенах и нкиси-нконди размером с небольшого ребенка.

– Ну что, милости просим.

Ростом она ниже, чем можно было предположить по голосу; на голове убор с синим рисунком, размером почти со нкиси-нконди; тело обернуто такой же тканью и завязано на груди. Обнаженные, сильные руки скрещены.

– Худосочная. Видать, не кормленная, – говорит она.

Мне почему-то казалось, такой, как Кеме, может составить картину о возможном облике своей женщины уже по тому, как он ходит, говорит, выходит голым из реки, даже ест. Но эта явно не та, какая мне представлялась, хотя теперь и не вспомнить, как именно она выглядела. В глубине дома визжат дети, возбужденно, восторженно. Женщина вздыхает, но не от презрения ко мне; такого выражения у нее на лице нет. Скорее всего, она просто устала. Тут она и сама признается, что за день намаялась и с ним, и с ними, так что сейчас и мне предстоит с ними играть.

Я всё еще пытаюсь украдкой ее разглядеть. Среди речных некоторые женщины вставляют себе в нижнюю губу блюдечки; у этой же в ушах две серьги – большущие, с мою ладонь, – обтянутые мочками прямо по кругу. Кожа темнее, чем кофе глубокой обжарки, а на лбу линия узорчатого шрама; это всё, что можно разглядеть в свете лампы. Женщина поворачивается и идет в дом, ожидая, что я последую за ней. Я прохожу мимо комнаты, где Кеме на четвереньках изображает собой большую кошку, которая с рычанием терзает детей, а те восторженно визжат, прыгают по нему и тоже по-детски рычат. Жена недовольно шипит. Кривляния взрослого мужчины мне, честно сказать, тоже не вполне по нраву, но я себя сдерживаю, тем более что эта женщина всем своим видом показывает, что мы с ней не друзья и никогда ими не станем.