Никто не убит. Никто не умер. Ни один след от солдатских сандалий не ведет к моему дому, и в нем не видно никаких следов крови.
– Ты можешь представить женщину, которая бы говорила своим детям: «Вместо того чтобы оплакивать своего брата, держитесь так, будто он никогда не рождался»? – пытаю я мужчину. – Какая мать скажет такое своим детям? Какой ребенок может этому подчиниться? Какая мать всё это вытерпит?
Но Кеме умоляет меня сохранять хладнокровие, зная, что просьба скрывать горе, как лицо за опахалом, взбесит меня.
– Итуту, любовь моя. Прошу тебя, итуту[33].
Я хочу заорать, что он имеет в виду, говоря о хладнокровии, когда всё и так уже мертвецки холодно, как тело моего сына, но позволяю сделать это своим глазам, и Кеме отворачивается.
– Не зли меня: я бы охотно променяла на это всё, чем располагаю сейчас, – говорю я.
– Будь хладнокровна, Соголон, умоляю тебя, – заклинает он. – Подумай о том, что нас ждет впереди. Мы и так захоронили не одного, а десять и двух. Десять и один, а еще наш…
Имя он произнести не может, а также не спрашивает, действительно ли они приходили убить меня. Скоро вдовы Красных воинов поднимут вой по своим пропавшим мужьям, и какой-нибудь дознаватель узнает, что в последний раз их видели идущими в район Ибику. В непродолжительном времени кто-нибудь задастся вопросом, кого же они искали. Мне нужно превозмочь свою печаль.
Кеме не спрашивает, действительно ли они приходили лишить меня жизни. Пару дней за счет моей ярости даже удавалось вытеснять горе из дыры, где оно гнездилось. Ярость на Кеме, на детей, на сухость земли, в которой приходилось долбить могилы, на моего сына с дырой в груди за то, что он бросился на защиту, когда все остальные дети стояли неподвижно. Потом я вспоминаю, что Ндамби тоже бросилась на них, но не могу припомнить, кинулся ли он первым, а она следом, или наоборот. Вот бы знать; тогда, глядишь, это дало бы мне чем-то занять мой язык. Например, сказать: «Ах ты дрянь, так это ты потащила его за собой? Тогда почему же он сейчас мертв, а ты нет?!»
Тут я спохватываюсь, что ни за что не стала бы говорить такого ребенку, который лишь пытался защитить нас после того, как земля враз поглотила его отца. Защитить меня.
Кеме не спрашивает, действительно ли они приходили меня убить. Но я хочу, чтобы он спросил; хочу дать ему таким образом повод сцепиться со мной, ударить меня по щеке или по лицу, стукнуть палкой, чтобы я могла дать ему сдачи и показать, у кого в этом доме действительно есть когти. Голос, похожий на мой, говорит: «