– Шумлю не я, а он. Его кости будут эхом греметь по всему этому дому. Какие же мы мерзкие родители! Такие заслуживают, чтобы все их дети перемерли.

– Ты в самом деле искушаешь мою руку, женщина.

– Искушаю на что? Проделать со мной то же, что ты делаешь с деревьями?!

– Я ее ни разу на тебя не поднимал.

– Так уж и ни разу?

– Тихо, Соголон.

Но молчать я не могу. Есть секреты, которые я и сама не прочь держать в тайне, но погребение сына к ним не относится, а у нас единственный, кто хранит тайну смерти – это сам убийца. Когда я говорю об этом, наверное, в пятый раз, Кеме отвечает:

– Возьми то, чего тебе нужно.

– Язви тебя, о чем ты сейчас говоришь?

– Ты знаешь, что у тебя есть дети, и они все еще живы.

– К чему ты это?

– Моя грудь достаточно широка?

– С этим у нас всё.

– Ты хочешь испытать ее на прочность сейчас или завтра?

– Я говорю, что всё. С этим покончено!

– Нет, не всё и не покончено, потому что завтра же ты начнешь всё сначала. На ком ты вздумаешь оттянуться в этот раз – на Серве? На Матише? Или дашь подзатыльник Кеме, а Ндамби скажешь, что если она хочет есть, то пусть сама всё режет и готовит или подыхает с голоду? Соголон, ярость, которой ты наполнена, не…

– Ты думаешь, что это я? Глупый, неразумный котяра! Думаешь, я просто подхожу к какому-то роднику ярости и припадаю к нему для утоления жажды? Ах если бы! Гнев сам за мной рыщет и находит, а затем держит в плену.

– Ну а как же? Горе приходит, а ты от него отбиваешься.

– Гляньте, как этот мужик рассказывает женщине, как пережить горе!