– Ваше величество, вы находитесь в Красном замке, прямо напротив вашего собственного, – говорит стражник, но Кваш Моки не привык, чтобы кто-то обращался к нему напрямую, поэтому не слышит.

Наблюдение за нескончаемой тирадой Короля дает наконец понять, что он делает Аеси внушение за его вопиющую халатность. Стражник, естественно, мчится в замок Кваша Моки, и в мгновение ока все пятеро сопровождающих Аеси Белых гвардейцев прибегают оттуда к высочайшей особе и окружают ее шквалом своих белых одежд, неуклюже и наперебой пытаясь действовать так, как поступал Аеси. Из комнаты они пытаются выдворить всех заспанных мужчин и женщин, но Король кричит, что хочет в свою собственную, язви ее, опочивальню. Тогда гвардейцы впопыхах ищут его мантию, а монарх грозится выпороть каждого из присутствующих по числу раз, которые он насчитает, пока длятся поиски. Наконец Короля всё же удается препроводить в его замок, где ему невзначай под ягодицы ставят умывальный тазик, а омыть лик пробуют из ночного горшка. Король опять бурно негодует, желая знать, почему никто не вызвал нужных слуг, из-за чего он вынужден теперь всюду ходить немытым, нечесаным, полным дерьма остолопом с дурным запахом изо рта. К вечеру троих Белых гвардейцев наказывают плетьми за непочтительное обращение с монархом, а еще двоих за то, что им неизвестно о местонахождении Аеси.

Так продолжается на протяжении пол-луны. Король просыпается не иначе как в ужасе; Белые гвардейцы не знают, как поступать правильно; придворные не знают, где и когда им собираться; дворяне подают прошения Королю, не зная, как и к кому обращаться; приемная переполнена людьми, ожидающими королевской аудиенции, перед которой необходимо пройти через встречу с Аеси. Пятый в цепочке, увязший в наказах и исках, отчаянно ждет наказов от четвертого, который их ждет от третьего, а тот от второго, который дожидается Аеси. Это означает, что никто не знает, готовить баранину или козлятину, повышать ли минимальную или максимальную цену на рабов, поступающих с реки, говорить сначала с послом Увакадишу, а затем Омороро, или же наоборот. Никто не знает, как совладать с непокорными сангоминами, потому что управы на них нет ни у кого, кроме, опять же, Аеси.

Первое, что делают солдаты, это обходят дома поголовно всех девственниц. По домам ходят вперемешку воинства Зеленое и Красное, потому что нет никого, кто бы распределил людей сообразно их званию или навыкам. Так говорит Кеме, а значит, именно так он слышит то, что подается как королевский указ. Никаких объяснений к указу не прилагается, ибо зачем Королю снисходить до объяснений? Но все в Фасиси знают – а если не знали, то узнаю€т сейчас, – что у Аеси есть тяга к молоденьким девушкам. Может, какая-то из девственниц решила, что не даст ему того, чего он попытается взять, а вместо этого возьмет у него сама? Кеме сам участвовал в трех таких выходах – то есть о трех рассказал, на самом же деле их было больше, но он предпочел умолчать. Первый был к девочке, которой не исполнилось и десяти, но ей достало ума запереть на ночь окна и двери. Вторая испытуемая заявила, что она не девственница, но затем призналась, что разорвала себе девственную плеву пальцами, а ее мать много лун назад надрезала себе палец и накапала кровью на простыни, чтобы другие этому поверили. Третья не разговаривает, но зато отец ее кричит, что не посмеет испортить еще одну свою дочь после того, как первую отделал настолько, что ее не взяли бы даже монахини Манты. Я не говорю Кеме, что разгуливаю по Тахе, скрытно приманивая своим ветром – не ветром – людские разговоры, и вот что они говорят. Что Аеси наведывается в дома к девочкам по ночам, и это становится заметным сразу после. Если до этого девочка была сама нежность, заботилась о своих младших братьях и готова была выйти замуж, то после этого она становится отстраненной, с глазами всегда открытыми, но смотрящими в никуда, а ртом всегда отверстым, но навсегда молчащим – или же она сходит с ума, а красное рядом с черным заставляет ее кричать. Когда солдаты узнают об этом, они меняют тактику: оставляют непорочных девочек любителям нести чушь и переливать из пустого в порожнее. Между тем Аеси всё нет и нет.