– К тому же, – в десятый раз повторяю я, – приказы Бунши мне не указ.

У травяных пространств к западу от Фасиси нет названия, потому что ни у одного зверя, обитающего там, никогда не возникало необходимости их как-то называть.

– Я здесь нечастая гостья, – говорит Нсака.

Меня это ничуть не удивляет, потому что от львицы в ней нет ничего. Открытая саванна с высокими шелковистыми травами – похоже на львиную шерсть, приходит мне в голову. Река здесь не похожа на ту, что течет за Ибику; она всё еще полноводна, поскольку сейчас лишь начало сухого сезона и воды пока в избытке. Деревья торчат лишь местами, словно боги на них скупы, зато газелей и импал здесь так много, что я бы, глядишь, осталась здесь жить, если бы ела больше мяса. Но жизнь и общение с гориллами и обезьянами на протяжении ста с лишним лет меняют привычки и наклонности. Я всё еще не могу заставить себя их сосчитать. Сто с лишним лет – это число кажется несуразно большим, пока не вспоминаешь, как однажды утром ты проснулась, и вот тебе уже, между прочим, пятьдесят, а ты даже не можешь себе это объяснить. Ну а коли так, то что могут значить сотня или сто тридцать шесть? Мне думается, это оттого, что однажды я просто проснулась и заявила миру, что отказываюсь от этого, да и от всего остального. Отказываюсь от давящего гнета пространства, отвергаю натиск времени. Об отказе от смерти я не говорила никогда: она может нагрянуть когда угодно, от копья, когтей или от яда. А тут эта водяная фея мне говорит, что дело в крови, которая течет во мне, и вообще в женщинах – некоторых, не всех – еще с тех пор, когда люди не начали вести отсчет времени. Во мне, в Матише, и кто знает, в ком еще, когда вся родня нынче разбежалась да рассеялась? Наверное, и во львах, хотя им от природы отведено умирать всего через десять и два, от силы десять и четыре года. Но мои львы прожили дольше, чем, казалось бы, любая кошка, и мне это в радость, хоть и вперемешку с воспоминаниями о том, что они и выгнали меня из моего дома, обозвав чужой. На правой груди у меня три шрама, от трех когтей. Тут до меня вдруг доходит, что это ошибка – я здесь быть не должна.

– Может, пойдем, пока нас не заметили?

– Нас заметили еще до того, как мы привязали лошадей на въезде в долину. Прими это как добрый знак, если они всё еще останутся там к нашему возвращению.

Рев, далекий, но уже достаточно громкий, чтоб сотряслась земля. Вон они, пятеро; нет, шестеро; хотя нет, восемь – трое мужского пола, один белый, как кочевое облако, а остальные золотистые. Пятеро львиц, их круглые ушки подергиваются. Теперь всё, не сбежать. Приблизившись, они скопом окружают нас с рыком, утробным ревом и мурчанием; все как один принюхиваются.