– Осейе, перестань искать себе работницу, – говорит Нсака.

– Она выглядит так, будто ей нужна работа, хотя бы едоком за столом. Никто ни разу не помещал тебя в дом для откорма?

– Чтобы она ходила вразвалку, как ты?

– Там есть и другие вещи, которым обучают. Например, как расчесывать волосы и держаться как женщина.

– Она твоя прапрабабушка, – напоминает Нсака. Я поворачиваюсь к ней.

– А кто еще из родственников до сих пор живет…

– В Ибику?

– На Севере, – говорю я.

– Их там столько, что хоть отбавляй! – вскидывается Осейе. – И хоть бы от одного был прок в работе по дому. Это в них тоже от тебя? Наши бестолочи-братцы либо торгуют контрабандой в Баганде, либо служат в королевском полку, как до них отцы. Есть пара двоюродных братьев, один из них жрец фетишей в Джубе, а другой, я слышала, преподает во Дворце Мудрости. Ну а если ты еще не наслышана о своем родственничке Дансими, то считай, повезло: он изнасиловал одну из знатного рода и убил ее мужа, который лет десять назад состоял при дворе. Женщины у нас скрепляют семью, которую мужики все пытаются развалить на части. У прадеда есть на королевском кладбище именной камень. Он, кажется, дослужился до звания почетного стража короля. Его даже поминают официально в числе больших людей. Вот какая у нас родня по твоей линии.

– Ох неуемная, – качает головой Нсака.

– А тебя далеко отсюда занесло? – любопытствует сестра.

– Отсюда не видно.

– А заходишь с таким видом, будто живешь тут по соседству.

– Я б сюда и не пришла, кабы она не притащила.

Я хочу увидеть комнату, где мы когда-то спали с Кеме. Чувствуется, что это мой дом, и в то же время понятно, что не мой. В этом доме, с этими женщинами, я не могу вспомнить своих детей. Они отказываются являться перед моим внутренним взором. Зато я вспоминаю, как Кеме подходил ко мне на заднем дворе и как наши разговоры перерастали в бурные совокупления, такие, что я вся содрогалась внутри себя, но никак не могла насытиться в этом тесном пространстве, где кроме нас за стенкой обычно был еще кто-нибудь. Как я сжимала его член, и мы громко, шумно жахались и в этой комнате, и в другой, когда детей уносило куда-нибудь гулять, и как от него пахло, когда он был полульвом, по-другому, чем когда он был целым. Эта мысль должна вроде бы стыдить, но нет. Это было жизнью – всё, как мы жили, потели, метили это место своей мочой, моей лунной кровью и его семенем.

– Надо же. Я была готова поклясться, что прапрабабушка у меня умерла много лет назад.

– Осейе.

– А что? Я руководствуюсь только тем, что знаю, и тем, что помнила бабушка. И могу поклясться…