Вернувшиеся сороки, хоть ничего и не поняли из этой речи, однако с радостью подхватили ее и принялись перечислять имена всех предателей и отступников, да так шумно, что Ноа самолично прогнал придворных птиц в окно. И то верно — перебежчиков оказалось так много, что обсуждение это грозило затянуться до следующего утра.

— Благодарю вас, Ваше Цветочество, однако… — начал было говорить Заразиха, одновременно сердитый и польщенный, но принц перебил его.

— …А раз в моем совете имеет право голоса лесной гоблин, то и Джуп Скиптон с волшебником Мимулусом могут стать его участниками!..

— Вот уж нет! — вновь вспылил Заразиха, и утробно заурчал, не в силах сдерживаться — так нестерпимы были ему новые фавориты принца. — Невообразимо! Недопустимо! Кто угодно, но только не людишки!

— А я сказал, что людишки станут моими придворными советниками, и точка! — упрямо вскричал Ноа; взгляд его полыхнул, а в груди зародилось урчание точь-в-точь похожее на Заразихино. Вперив в друг друга гневные взгляды, они замерли, яростно сопя и крюча дергающиеся от злости когтистые пальцы.

Джуп, все это время прячущаяся за высокой спинкой кресла, которое было уготовано ей волей Его Цветочества, поежилась и подумала: «Нет, все же господин Заразиха точно приходится принцу двоюродным дядюшкой!.. Вот, и клыки они скалят совершенно одинаково, и шипят один громче другого…».

— Вы сами сказали, Ваше Ирисовое Высочество, — хрипло кряхтел господин домоправитель, — что не сомневаетесь в моей верности! И, пользуясь званием верного слуги, я скажу вам правду: люди в королевском совете — конец всему! Это и назвать-то советом нельзя!..

— Правитель решает, кто состоит в его совете!

— Да, верно! Правитель! Но вы, Ваше Цветочество, не были коронованы по всем правилам, и, следовательно, не можете зваться королем!..

Не иначе, как слепящий гнев сыграл злую шутку со старым гоблином: он сказал вслух весьма неприятные слова, едкой сердцевиной которых была совершенная истинность. И, что самое прискорбное, выдал себя с головой — именно так хитрый господин домоправитель и думал о принце все это время: наследник рода без короны, без права на истинную власть; тот, кому не дано сопротивляться воле своих же приближенных-опекунов.

— Ах так? — Ноа, застигнутый врасплох внезапной откровенностью, вскочил на ноги, швырнув в сторону зеркало. — Ты говоришь мне, что я не правитель?! А кто же тогда?

Заразиха, сообразивший, что сболтнул лишнее в пылу спора, тут же принялся уверять, что имел в виду совершенно иное, но было поздно. Роковые слова прозвучали, и истолковать их благоприятным для принца образом было непросто.