Сегодня Рамзин встал очень рано, и хоть я все так же ощущала его присутствие в каждой молекуле воздуха, не хватало этого его неотрывного взгляда. Я за эти дни настолько с ним свыклась, что сейчас кожу будто морозило и царапало дискомфортом от его отсутствия. Тут же из глубины сознания стали выползать все запихнутые туда за эти дни сомнения и страхи. А что будет, если он уедет далеко и надолго?

Я склонила голову и обхватила потяжелевшую и слегка болезненную грудь и прошлась еще раз взглядом по своему телу в отражении. Кажется, изгибы стали как-то мягче. Это уже первые признаки того, что скоро я стану выглядеть, как мышонок Джерри, проглотивший огромный апельсин? Или просто сказывается размеренный ритм жизни и питания, который я вела благодаря контролю Романа, и отсутствие прежних ночных загулов и пьянок, с танцами ночь напролет? А может, мне чудится это сквозь призму моих расшалившихся гормонов? Посмотрела на свой живот, то расслабляя, то втягивая его. Сколько пройдет времени до того момента, когда я стану оплывать, как свечка, и тело станет бесформенным? Будет ли тогда Рамзин смотреть на меня так же, как сейчас, или будет избегать нынешнего пристального рассматривания. Тут же в памяти всплыло лицо моего отца, когда он смотрел на эту стервозину Эллу, постепенно теряющую свои прежние идеальные формы. Он глядел на нее, когда думал, что никто не видел, с благоговением и даже гордостью, и меня так это бесило раньше. Теперь-то многое по-другому. Павел Крамер не мой отец, да и Элла сейчас больше не кажется мне той прежней меркантильной, бессердечной сукой, как раньше, которую я изводила и оскорбляла. Нахлынуло чувство стыда за то, что говорила ей такие гадости, тыча в то, из-за чего загонялась теперь сама, стоя перед этим зеркалом. Обзывала ее беременной коровой, насмехалась каждый день, намерено подчеркивая, как она толстеет и расплывается. Но, собственно, что она мне сделала плохого? Ведь поначалу она даже делала попытки сблизиться со мной, пока я не поставила себе цель обратить ее жизнь в натуральный ад. Я была тем невыносимым эгоистичным подростком, объявившим войну до победного новой жене отца, и ни на шаг не сошла со своих позиций, даже повзрослев. Если кто и был в той ситуации сукой, то скорее уж я. А Элла… ну, она совершенно естественно защищала свое. Свою семью. Частью которой я не желала становиться. И разве важна та моя уверенность, что вышла она за Крамера из-за денег, да и каким было ее прошлое, тоже было неважно. Уж не такой, как я, судить кого-то за что бы то ни было. Надо признать честно — она была достойной женой, заботилась о мужчине, которого я считала отцом, в отличии от меня, отравлявшей его жизнь своими выкрутасами и вечными нападками на нее. Больше мне не казалось никаким преступлением желание женщины выбрать для себя и своих будущих детей мужчину, максимально способного обеспечить и защитить от всех жизненных невзгод. Это нормальные здоровые инстинкты, может, и первобытные, но не ошибочные, и далеко не всем везет, чтобы частью этого уравнения идеального выживания стала еще и любовь. Это больше моя вина, что наш с Эллой затяжной конфликт стал неразрешимым и абсурдным, а единственной моей целью уже тогда было достать ее любым из возможных способов, не стесняясь в средствах. И вот теперь я размышляла и том, что нужно будет однажды вернуться и попросить прощения. Сказать, что теперь я понимаю многое, и что можно было бы тыкать ей чем угодно, но только не беременностью. Ибо это нечто уже совершенно иное. Гораздо бесчестнее, даже чем бить в спину. Потому что попадала я уже не только по ней, но и по совершенно невинному созданию. Что же, если все у нас с Рамзиным получится, и в нашей жизни наступит не временное затишье, как сейчас, а стабильная безопасность, я однажды извинюсь за все свои выкрутасы. Не то чтобы я вдруг воспылала к Элле любовью, но я теперь понимала ее стремление выкинуть меня из их жизни, чтобы внести в нее столь нужный и долгожданный покой. Тот самый покой, в котором сейчас так сильно нуждаюсь сама. Ради нескольких дней которого отгораживаюсь от реального положения вещей. А тогда я была носителем хаоса, разрушающим все, до чего дотянусь.