Тогда, не зная, как быть по-другому, он шагнул вперёд и побрёл к горизонту.

Чем дольше он шёл, тем светлей становилось вокруг. Звёзды блекли и пропадали, на песке проступали контуры невиданных, опасных растений – он обходил их и следовал дальше, переставляя созданные из боли ступни, размахивая созданными из боли руками, поднимая к небесам созданное из боли лицо.

Так прошла ещё вечность. Дольше прежней, потому что путь в этой вечности был отчаянием, время – пыткой, и жизнь – гибелью. Но за отчаянием и муками мнился кто-то извне. Неясный. Сильный. Надёжный. Хотелось воззвать к нему, пробиться сквозь черное небо, разметать звёзды. Тщетно; оставалось лишь идти вперёд, к незримому, бесконечно далёкому окоёму.

А потом взошло солнце.

И пустыня пропала.

Пропала вся, разом, будто стёрли рисунок на стекле, которое заслоняло настоящий мир. Он смог открыть глаза – по-настоящему. Сделать вдох – по-настоящему. И по-настоящему, хоть и очень тихо, застонать, вспомнив всё, что случилось.

Тело покоилось в жидкости, источавшей слабый химический запах. Над головой возвышался матовый колпак, из-за которого лился свет. Тихий гул пронизывал всё кругом. На лицо что-то давило, при каждом вдохе глубоко в горле ощущалась мерзкая жёсткая помеха. Но – о чудо, о блаженство – боль чуть отступила, будто часть её растворилась в волшебной влаге.

И ещё очень хотелось встать.

Кадмил, потревожив плеснувшую жидкость, поднял руку, шевельнул перед глазами мокрыми, исхудавшими пальцами. Простое это движение родило тошноту. Хотел повернуть голову, но не вышло: что-то по-прежнему держало лицо, будто морской краб схватился за нос, растопырил цепкие ноги по щекам. То была маска, и он принялся бороться с нею, сдирая ремни, кашляя, хрипя и пытаясь выблевать трубку, засунутую глубоко в горло. Тисками схватывало затылок и шею, резало ржавой пилой кадык, простреливало челюсть. Он не сдавался и наконец сорвал проклятую маску, после чего какое-то время отдыхал, ловя ртом воздух и пересиливая мучительные волны дурноты.

Тронул грудь, нащупал ямку напротив сердца. Неохотно, со страхом провёл рукой по шее. Бугристый шрам кольцом охватывал горло и замыкался на затылке. Сзади, во впадине под черепом, пульсировала горячая лава. Растекалась по спине, жгла поясницу, поджаривала кости ног. Кипела в лёгких, отстукивала в сердце. Распухала в голове.

Отдышавшись, Кадмил вытянул руки и надавил на колпак. Зашипело, лязгнуло. Матовая полупрозрачная крыша его колыбели поползла в сторону, открывая мраморный потолок с горящими осветительными кристаллами. Хватаясь за борта, он сел. Вдохнул прохладный чистый воздух, жутко раскашлялся – до удушья, до писка в судорожно сжатой гортани. С трудом перевёл дух. Обнаружил ещё одну трубку в соответствующем месте. Со стоном избавился от неё.