– Кто такой этот Меттей Ацилий, которому продали эллинов?

– Я ж говорю: ланиста. Мастер, что готовит лудиев. Тренирует бойцов, у него школа на холме за городом.

Кадмил бросил на стол горсть монет:

– Благодарю, дружище мореход. От души желаю, чтобы всё добро, которое ты сделал, когда-нибудь к тебе вернулось. Навряд ли ты это заметишь, но всё равно желаю.

Тисанд осклабился – поначалу немного неуверенно, потом вновь разразился смехом, словно понял шутку.

Кадмил вышел из каморки. Вслед ему нёсся хохот, гребцы за выгородкой кашляли. По пути он снова запнулся о наковальню, причём здорово ушиб лодыжку. Это привело его в такую ярость, что захотелось тут же выхватить жезл и понаделать в бортах дырок, пустив долбаное корыто ко дну. Но тут взгляд Кадмила упал на клещи, валявшиеся поверх наковальни, и в голову ему пришло кое-что получше.

На палубе прикованный раб всё так же тёр губкой палубу. Кадмил остановился рядом, с наслаждением вдохнул чистый морской воздух, чувствуя, как постепенно возвращается обоняние. Раб продолжал работу: пытался замыть кровавые пятна, не обращая внимания на то, что кровь всё ещё капала с лица на доски. Кадмил быстро огляделся. Никого. Тисанд, должно быть, остался в каморке, чтобы привести в порядок свитки. Что ж, стремление к порядку похвально и достойно награды.

Клещи с лязгом грохнулись на палубу – тяжёлый, грубо сработанный инструмент, увенчанный мощными изогнутыми челюстями. Как у сколопендры, только бронзовыми. И не такими острыми. Но зато намного прочней.

Раб вздрогнул, отшатнулся. Тупо уставился на клещи.

– Сам с цепью справишься? – спросил Кадмил. – Или помочь?

Раб глянул снизу вверх. Корка засохшей крови, покрывшая лицо, натянулась и потрескалась, когда он ощерил зубы в диковатой улыбке и, всё ещё не веря удаче, коротко кивнул.

– Ну вот и займись, только поскорее, – бросил Кадмил и зашагал к трапу. «Похоже, моё пожелание Тисанду нынче пригодится, – подумал он весело. – Смерть и кровь, опять жрать охота! Сколько же люди тратят времени на еду…»

Наскоро утолив голод в портовой харчевне, он отправился за город, туда, где виднелся холм – а на холме в дрожащем от жары воздухе плавала колоннада школы Меттея Ацилия.

В голове толклись и звенели тирренские слова. «Ми ам меле, – думал Кадмил. – «Я опоздал». Ан аме тезе – «он погиб». Ан амусе луди – «он стал бойцом». Ан амсе этера – «его сделали рабом»… Забавно: этера – «раб», этерау – «чужеземец», этери – «клиент». Похоже, чужеземцы для тирренов делятся на клиентов и рабов. Причем грань настолько тонкая, что даже слова разные придумать не озаботились. А что, в этом есть смысл: вот ты приехал в Вареум, сошел с корабля. Ты – этерау. Пошел в бордель, заказал выпивку и девочек: теперь ты – этери. Наутро деньги кончились, а ты в пьяном угаре разбил статую и заблевал дорогие фрески. Нужно отрабатывать долг, добро пожаловать в этера. Изящно и лаконично. Славный язык, как ни крути».