– Похороны консула Стумпия Цереллия. Вдова устроила, – подал голос солдат слева, с большущей родинкой над бровью. – В театре лудии дерутся.

У Кадмила снова зачесался шрам, а вдоль спины забегали горячие мурашки.

– Давно ли дерутся? – спросил он.

Солдат с родинкой зевнул и, прищурив глаз, глянул на солнце. Кажется, пыль ему совершенно не докучала.

– Не так уж давно, – сказал он утешительно. – С полчаса назад уехали.

– Да ты ступай в театр Тинии, господин, – посоветовал его напарник. – Меттея всяко не упустишь. Он там будет допоздна. Потом намечается пир, и ланисты тоже остаются.

Кадмил мысленно плюнул (потому что, когда лицо закрыто тряпкой, не очень-то поплюёшься) и развернулся прочь от школы.

– Поторопись только, – донеслось ему вслед. – Бой скоро кончится, а после боя Меттей всегда напивается в говно.

Кадмил остановился. У него родилось крайне нехорошее предчувствие.

– Парни, – обратился он к солдатам, – а скажите-ка, вы ведь здесь давно служите?

– Да года два уж, – ухмыльнулся рыжий.

– Небось, всех гладиаторов помните?

– Ну... – рыжий заколебался. – Новичков-то всех не упомним, они мрут часто. А ветеранов знаем, конечно.

– У вас же тут есть такой высокий, чернявый крейке? Глаза серые… Шрам на ноге ещё.

Солдаты заухмылялись.

– Шрам на ноге, ишь ты, – хмыкнул тот, который с родинкой. – Полюбовник твой, что ли?

Кадмил сделал глубокий вдох и медленно выдохнул сквозь ткань.

– Пусть будет полюбовник. Его продали за семейные долги, ну а я подкопил денег и хочу выкупить. Не скажешь, тут ли? Акрионом зовут.

Солдат с родинкой сочувственно цокнул языком, а его рыжий приятель печально вздохнул: