И сейчас Аполлон ждёт, что герой сделает следующий шаг.

Акрион прислушался к себе. Беззвучный голос молчал. Да и неудивительно: ведь Сократ говорил, что даймоний лишь отклоняет от зла, «а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет». К добру человек стремится сам по себе, потому что такова его суть.

Нужно избавить Элладу от правления предательницы.

Нужно искоренить гнусную алитею.

Нужно исполнить волю Аполлона.

Это и было добро. Правда, Акрион не ощущал ко всему этому стремления. Им владела тоска по дому, глодала сердце ненасытная вина перед родителями. Звучал в ушах рёв толпы – «тезери, тезери!» – и, стоило закрыть глаза, чудились умирающие лудии. Сражённые его рукой. Всё это делало сердце нечувствительным, ни для чего больше не оставляло места в груди. Но царь и не обязан повиноваться сердечным порывам. Царь обязан делать то, что должно.

То, что выбрал для себя сам.

Хлопнула дверь: вернулся Кадмил. Не с пустыми руками вернулся, с едой – должно быть, успел заглянуть на кухню. Божий посланник ногой подвинул к кровати шаткий стол, поставил облезлую амфору, рядом утвердил голову сыра. Достал из складок тоги диковинный блестящий ножик, разделил сыр пополам. Улёгся на кровать, отхлебнул из амфоры.

Акрион покосился на Меттея. Ланиста всё так же сидел в углу, не шевелясь, глядя пустыми глазами перед собой. Сбегать или нападать он явно не собирался. Акрион накинул через плечо перевязь с ножнами, подвинулся к столу. За время, проведённое в Тиррении, он привык есть сидя.

Кадмил протянул амфору.

– Ну, что? – спросил он. – Руки-ноги работают? Ничего не болит?

В амфоре было молоко. Акрион отпил глоток и взял свою долю сыра. Подумал, отломил треть и бросил Меттею на колени. Тот, сохраняя отсутствующее выражение на лице, подобрал кусок.

Сыр был комковатым, солёным и отдавал хлевом.

– Руки болят немного, – жуя, признался Акрион. – От меча, от копья. Бил же со всей силы. И плечо тоже – от щита. Но не страшно. Вчера хуже болело.

Кадмил задумчиво покивал.

– А позавчера ты совсем дохлый был, – заметил он.

Акрион вспомнил, как они пришли сюда три дня назад. Впереди, едва переставляя подгибающиеся ноги и изо всех сил стараясь не упасть, шагал он сам – завёрнутый в богатую лиловую тогу Меттея, под которой скрывалась набедренная повязка лудия. Следом шёл Меттей, хромающий, в одной тунике (так тиррены называли хитон). Замыкал шествие Кадмил – с жезлом-керикионом, направленным Меттею в спину. Таким порядком добрались до порта. Разыскали постоялый двор, где утром остановился Кадмил. Ввалились в комнату, и Акрион, обрушившись на ложе, моментально очутился под сенью морфеевых крыльев. Сон был крепким, как смерть, без единого сновидения. Даже эринии не докучали в ту ночь. Утром впервые за долгое время он проснулся отдохнувшим.