За окном совсем стемнело. Скрипнула входная дверь.

— Добрый вечер, Василий Иванович, — я первым поприветствовал доктора, встал и с хрустом потянулся.

— И вам доброго вечера, Пётр. Как дела продвигаются?

— Так, закончил почти, — я пододвинул стопку сводок и две карты. Подробные варианты заранее припрятал за голенищами сапог. Передам позже, членам группы напрямую, когда будем за пределами лагеря.

— Позволите полюбопытствовать? — глаза врача блеснули за стёклами старых очков.

— Извольте. Захар Степанович распорядился сдать всю работу вам. Не вижу смысла вас с ней не ознакомить.

Старик отложил карты в сторону, едва на них взглянув, сразу ухватив пачку сводок, впившись в карандашные строчки немигающим взглядом.

Более четверти часа прошли почти в полной тишине, лишь где-то там, за запылённым окном едва был слышен лай лагерных овчарок. Наконец, доктор дочитал последний листок и с тяжёлым вздохом опустился на колченогий табурет, устало протирая очки кусочком желтоватой марли.

— Всё ещё тяжело на фронте, Пётр Михайлович. Но даже такая информация как глоток свежего воздуха. Эхе-хе…ничего не попишешь. Я там распорядился Кире кипяточку поставить. Ужин-то вы пропустили, голубчик. Не чай, конечно, но ежели с каплями мяты перечной, которой нас Миша Молдаванин снабжает с завидной регулярностью — так и ничего пойло-то выходит. И где находит только, шельмец? Диву даюсь.

— Спасибо, Василий Иванович. Пойду я. Спокойной ночи.

На выходе из лазарета меня неожиданно перехватил выскочивший из темноты Семён.

— Ну ты даёшь, Петро. Четвёртый раз прихожу, а мне докладывают: пишет и пишет без остановки.

— Забыл что-то, Сёма?

— Давай-ка не здесь, — старший писарь понизил голос, — поговорим по дороге в барак.

Лагерь полностью накрыла ночная темнота. Электрические фонари раскачивал разгулявшийся ветер. Вместе с резкими лучами прожекторов их свет порождал причудливо перекрещивающиеся тени, отбрасываемые столбами ограждения и опорами вышек. Проходя очередной пост, мы демонстративно повернули лица к свету, чтобы патруль опознал тружеников пера и бумаги.

Стоило свернуть с Лагерштрассе, как Семён снова обратился ко мне.

— Ты вот что, Теличко. Не держи на меня зла. Это наши тебя пощупать решили. Если хочешь знать, то я голосовал против.

— Ты о чём, Сёма? А… ты про небольшой конфликт в кабинете Василия Ивановича? Так дело-то житейское. Не бери в голову. Ты мне лучше скажи, Добряков до тебя мои пожелания довёл?

— Да.

— И?