Барр ехала и улыбалась мечтательно, не замечая дороги. Она была счастлива.

Герцог Далвеганский, увидев Доктора, вцепился в него, как черт в невинную душу. Он не слышал и не видел больше никого и ничего. Он просто не в состоянии был поверить, что все: он больше никогда мужчиной не будет. Его забавам и наслаждениям пришел конец. Дафна, которая единственная видела того, кто это сделал, утверждала, что это был ангел. Шестилетняя девочка даже утверждала, что он был с золотыми крыльями – приснились ли они ей, или она их выдумала и сама в них поверила, не суть, она стояла на своем. И герцог, человек не особенно набожный и суеверный, вдруг пришел в ужас: а если правда?! Если грехи его так ужасны, что само небо пришло и покарало его?! Как вообще могло получиться, что некто прокрался в его покои, окруженные стенами и охраной, запертые на все засовы, незамеченным, не оставив ни единого следа, и совершил свое деяние, не потревожив никого и не замеченный никем, кроме маленького ребенка?! А грехи его ведь и в самом деле велики! Чревоугодие, гордыня, гнев, похоть, прелюбодеяние с малолетками… Герцог перешел на хлеб и воду, постился, каялся, дни и ночи проводя в домашней церкви, даже надевал на себя под одежду цепи и колючие ремни, страшно раздражавшие его изнеженное тело. Ему казалось, что за те муки адовы, которые он претерпевает уже который день, небо должно его простить и сделать ему какую-никакую поблажку. Он пожертвовал такую сумму монастырю францисканцев, что настоятель впал в оцепенение, не в силах поверить своим глазам и ушам, когда его казначей сообщил ему итог: взнос герцог сделал золотом, серебром и драгоценной утварью. Герцог даже свой любимый кубок, из которого только и пил, что вино, что воду, что любой другой напиток, отдал! Может, и девчонок Драйверу вернуть? – Колебался он. Но было жалко. Воспользоваться ими он не мог, но посмотреть по-прежнему было приятно. Да и Хлоя, лапочка, так его жалела, так ласкалась к нему, что герцог просто не в состоянии был от нее отказаться. Хотя в душе готов был и на это, если больше ничто не поможет.

И вот, наконец, он его заполучил – этого чудо-медикуса, который, как утверждал его брат, творил чудеса и продлевал жизнь таким полутрупам в Садах мечты, что только диву даваться оставалось. Вида медикус был отвратного, что было, то было. Герцог Далвеганский, эстет по натуре, чуть не скривился при виде этой образины. И без того не красавец, доктор в последнее время стал совсем неприятен. От его былой опрятности не осталось и следа, кожа приобрела желтоватый оттенок, стала какой-то неприятно-рыхлой, он весь как бы слегка отек, лицо как-то оплыло книзу, напоминая теперь грушу. Волосы, и без того плешивые, лезли клоками, растительность на лице тоже поредела и стала какой-то неприятной. И запах от него стал какой-то… кисловато-гнилостный. Но к черту! Если он в самом деле стоит того, герцог его готов был, если нужно, в зад расцеловать. Не перекинувшись с братом и парой слов, он потащил Доктора к себе, и, оставшись наедине, в лоб спросил, сможет ли тот ему помочь.