– А ты думаешь, я боюсь? – Усмехнулась Кира. – Думаешь, я вообще чего-то боюсь теперь?.. Ларс, они без этих зелий не могут. Ни Он, ни Она. А скоро… – она прикусила губу, но в глазах плескалось торжество. – Потерпи, родной. Им придется мне уступить. Она-то не уступит, Она тварь страшная… А Он – уступит. Он сделает все, что я прикажу. Не сомневайся, Ларс, жди и верь, слышишь?..

Кенка давно уже столько не ездил, сколько ему приходилось теперь. «Гоняю по нашему треклятому острову, как собака бешеная. – Думал он, добравшись до Фьёсангервена и отправляясь вновь в Клойстергем. – Дай Бог, чтобы окупилось, тьфу-тьфу-тьфу. Вроде, нормально все идет, не сглазить бы. Ну, и рожа была у Антона, вот рожа! – Он фыркнул, пригубив любимое вино с Мадейры. – Что он теперь делать будет, интересно? Небось, сейчас волосенки себе рвет, проклинает нас, а сделать-то ничего не может!». «Левиафан» на всех парусах шел мимо Ашфилдской бухты, и Кенка мимолетно задумался, не сделать ли остановку, не расслабиться ли?.. Но не посмел, боясь брата, который и так пребывает в бешенстве из-за Вэла. «Но пронесло же, пронесло. – Думал он с тоскою. – Вроде все поверили, свидетелей нашему разговору, сцене этой тягостной, не было… Господи, вот бы можно было переиграть все, ни за что я так себя бы не повел, надо было как-то деликатно, осторожно, а я буром попер, болван… Ведь он же колебался, я же не идиот, видел же, что он колеблется, что ему и хочется, и колется, воспитание, то, се, страх перед отцом, я же понимал все это!..». Такими мыслями Кенка терзал себя целыми днями, сутками, сознание его ходило по заколдованному кругу, снова и снова пытаясь переиграть проклятую тягостную и стыдную сцену, и избежать трагедии. Ему искренне было жаль мальчика, как возможного и желанного любовника, он столько грезил о нем, распаляя себя фантазиями, столько жил этими мечтами и предвкушениями, что жесточайшее разочарование и ужасный итог никак не желали укладываться в его голове и не давали смириться. Он и теперь убеждал себя, что Вэл не был к нему равнодушен! И снова, и опять искал и находил подтверждения своим фантазиям, чтобы оправдать самого себя, и только этим и жил в последние дни.

В Светлом было тихо. Время было позднее, и иного Брэгэнн и не ждал, а потому, подняв руку, прислушался. Все его люди знали, что делать и как действовать, новые команды были бессмысленны. Наконец-то он добился своего! Долго же он этого ждал. За Омью его люди перебьют других Птиц, оставив только Вепря – его Брэгэнн назначил сакральной жертвой. Не найдя его тела среди остальных, Ворон и остатки его банды решат, что именно он оказался-таки предателем. В этом Брэгэнн видел высшую справедливость, нечто эстетически завершенное и правильное – а он ведь был своего рода эстет. Ворон тоже в свой черед свое получит, не вопрос. Но до этого ему придется немного помучиться от бессильного бешенства. Это тоже будет красиво и правильно. Брэгэнн любил правильность и завершенность во всем.