Доски, составляющие стену не были плотно подогнаны друг к другу, от этого сквозь щели внутрь проникало достаточное количество света, который освещал не самую веселую картину старого и затхлого сарая, на земляном полу которого была повсюду разбросана солома, а практически из каждого угла на узников внимательно смотрели большие чёрные пауки, расположившиеся по центру собственных узорных паутин.

Рядом со Степаном сидел молодой подпоручик, чуть дальше угрюмый с черной густой бородой солдат.

— Было больше. Человек с полсотни — произнёс подпоручик.

— Расстреляли уже? — безразлично спросил Степан.

— Куда там — рассмеялся подпоручик — Предложили перейти на сторону трудового народа. Вот и пошли все наши солдатики в труженики.

— Понятно, хорошо, что так — сказал Степан и в этот момент, он поймал себя на мысли, что действительно так думает.

— Вам господин прапорщик не предлагали столь деликатную деформацию — с ухмылкой спросил подпоручик.

— Пока нет — ответил Степан.

Ему сильно хотелось спать. Ещё сильнее болела голова, а в глазах частенько проскакивали неприятные блики.

— Так вы пойдете к ним, когда предложат? — не унимался подпоручик.

— Я не знаю, но точно могу сказать, только одно, что навоевался я, видимо, досыта.

— Это конечно ближе к теме, потому что нас, по всей видимости, всё же расстреляют. Даже не знаю, чего они медлят.

— А вам не страшно? — спросил Степан, чувствуя, как у него от усталости и боли слипаются глаза.

— Если честно, то очень страшно. Поэтому я и стараюсь непринужденно шутить. Вот Кондратьеву кажется, абсолютно всё равно.

Подпоручик указал рукой в сторону сидящего беззвучно солдата.

— Никому не бывает всё равно в таком деле — произнёс Степан, он хоть и слышал собственные слова, но ему казалось, что он уже спит.

— Мне не всё равно, но служить христопродавцам — никогда — лучше смерть. Ненавижу жидов, батраков и разную рвань!!! — яростно, глухо произнёс Кондратьев.

Его слова откладывались на дне сонного сознания Степана. Ещё туда попали слова подпоручика.

— Кондратьев, кажется, из праведных крестьян — мироедов.

Больше Степан ничего не слышал…