— Не нужно ничего говорить. Куда лучше в свои последние минуты послушать меня. Нет, и не было, и не будет такой силы, которая сможет противостоять естественному ходу событий. Да Степан — укладу жизни, тому, чем определенно жить жалким людишкам, чем будут жить они с начала и до скончания веков.

Степан уже не пытался ответить и не потому, что послушал совета голоса Резникова, а от того, что начал различать предметы. На какое-то время его зрение сумело сфокусироваться и хотя было расплывчатым, но он видел, то чего видеть был не должен никогда. Нежилая обстановка заброшенного дома не изменилась. Ни куда не делась грязь, ветхость и чудовищная затхлость. Всё оставалось на своих местах, и лучи уходящего в сторону озера солнца ещё проникали сквозь толщу пыли на старых стеклах. Падала какая-то тень в один из углов, но не было Резникова, не было Выдыша, Калинина. Были другие — совсем иные люди. Их лица не имели ничего общего со знакомыми очертаниями его недавних товарищей. Их одежда источала от себя жуткое мракобесие. Темные бороды с чёрными глазами, неторопливые жесты и полное, странное несоответствие разрушающегося дома, привычного времени, и тех, кто был перед Степаном.

— Каиафа — произнёс Степан, удивленно.

Голос Степана, его интонация были похожи на что-то детское, испуганное. Могло показаться, что он на какие-то секунды забыл о том, что от смерти его отделяет минута, коротенькая, может и ещё короче. Но, тот к кому он обратился, не ответил, не стал ничего говорить Степану, зато жёстко произнес, обратившись к одному из своих соратников.

— Убей его! Он должен умереть!

Степан успел подумать о самом несуразном. Кто из них кто? Кто — Калинин? Кто — Выдыш? Один из тех, кто остался неопределенным, взял пистолет. Елизавета Павловна превратившись в истлевшую мумию, безразлично смотрела на Степана пустыми глазницами, почти обнаженного черепа. Еще был громкий хлопок — удар.

Эпилог

Эпилог

Роман уже несколько раз рассматривал старые фотографии. Сидел тихо, подставлял обороты фотографий под настольную лампу, чтобы лучше разобрать стертые временем надписи. Ещё была у него большая старая лупа в чёрном корпусе с длинной ручкой. К ней он прибегал, когда совсем было невозможно что-то прочитать, но и она частенько оказывалась бессильна, помочь ему разобрать; подписи, пожелания, адреса, обозначения. Главную проблему представлял из себя карандаш. Там где рука, не думая о Романе, наносила своё послание им, было совершенно невозможно что-то прочитать.

Роман не заметил, как за его спиной появилась мать.