Палачи напротив разогревались всё больше и больше. Смертельное действо предавало им азарта, с ним приходил жар — возбуждение. Матом криком — горели глаза. Давно были брошены рукавицы, потеряны перчатки. Выдыш всё время курил. Между затяжками он громко, сурово кричал низким отрывистым голосом.

— Быстрее! Быстрее! Что возитесь сволочи!

Резников через несколько минут потерял интерес к казни и, отойдя в сторону, смотрел на стену морозного притихшего леса. Степан с неприязнью подумал о том, что Резников думает о чём-то своём. Тепло от ладошки Сони исчезло, и сейчас Степан, отдавал ей своё. Глаза Сони были закрыты. Она не могла смотреть, но слышала и слёзы скатывались из её глаз. Быстро замерзали, почти застывали на щеках…

Отец Кирилл напрасно ждал Степана на берегу озера. Он сидел уже больше двух часов. За это время изменилась погода, появился неприятный ветер. Снова по коже отца Кирилла пополз холод.

— «„Как и тогда — ни к добру это“» — подумал отец Кирилл и переменил место ожидания, пересев так, чтобы ещё лучше было видно дорогу. Долго смотрел на открывающуюся пустоту, всё ещё надеясь увидеть фигуру Степана, приближающегося к нему быстрой походкой.

Степана не было. Озеро покрылось холодной рябью, за ней появилась волна, а на волне одиноко болталась лодка, чёрная, старая и совершенно пустая. Её бросало из стороны в сторону, она то приближалась, то удалялась от отца Кирилла.

— «„Пасечников“» — пронеслось в мозгу отца Кирилла.

Испуганные глаза, переживающие всё вместе. Всё в одном наборе; страх, ненависть, бессилие — смотрели на отца Кирилла через прямоугольную щель, вырубленную в нижнем бревне сруба. Ещё ниже шёл кирпич каменного фундамента, добротного и самого видного дома местного купца Варламова.

Пасечников смотрел, сжимая в руке револьвер с двумя патронами в барабане. Одетый в солдатскую шинель, сильно обросший жесткой рыжеватой щетиной. Ему было холодно, пробирал сильный озноб, и какое-то время он старательно целился в Резникова, через всю ту же щель.

Перестал дышать, слился в одно с коротким дулом пистолета. Дрогнули пальцы перед последним движением. Застыла последняя доля секунды, но по воле злой иронии, Резников сделал шаг в сторону быстро и резко, как будто что-то почувствовал. Все старания Пасечникова превратились в пустоту. Не было у него другой позиции. Он закрыл глаза, сжал челюсти и свободную от пистолета руку в кулак. Просто боялся закричать, не выдержать напряжения. Ответить воем на издевательство, фатальное невезение, что приготовила для него судьба.

Несколько секунд, в них плачь — стон. Слёзы бога выпадающие морозным инеем и дыхание замерзающего льда, который не подозревая того становился в глазах Пасечникова проклятием вечности. Застывающей прямо здесь, остановившейся перед ним, чтобы он смог её увидеть и запомнить на очень долгое время.