– Они дали нам время до завтра, чтобы сдать город, или ее повесят, – сказал сын. – Они убьют ее, когда солнце будет на полпути к зениту. Мы должны что-то сделать!

– Предложи им Михея. Предложи янычара, которого мы держим в плену, и все золото в подвалах. Больше у нас ничего нет.

Алексиос отправился к ним сам.

Через некоторое время он вернулся в тронный зал, взывая о помощи. Он в слезах молил у моих ног, чтобы я спас Селену. Как будто я мог сотворить чудо, подобно апостолам.

– Алексиос, ты знаешь, что я люблю Селену. И люблю тебя. Но они не смягчатся, пока мы не отдадим город.

– Так отдай его! – всхлипнул он. – У нас уже есть город. У нас есть Гиперион. Это место не наш дом!

– Гиперион просто деревня по сравнению с Костани. – Я слез с трона и схватил сына за холодные, трясущиеся щеки. – Я видел, как твой брат ринулся в бой и получил стрелу в глаз. Это был тяжелый день. Твой тоже пройдет.

Я завидовал отношениям сына со своей дочерью. Какой-то поэт сказал, что любовь есть страдание. Поэтому, будучи императором, нельзя слишком сильно любить детей. Все, что ты любишь, будет использовано против тебя, а потому император не должен по-настоящему любить ничего, кроме империи и труда. Такова холодная реальность, которую моему сыну еще предстояло узнать.

– Нет, я не такой, как ты, – сказал Алексиос. – Я не хочу этого. После твоей смерти я приказал Михею вернуться в Гиперион, вместо того чтобы тратить казну и жизни на захват этого города. Разве ты не видишь? Нам не удержать Костани. По эту сторону моря слишком много латиан!

– Михей все правильно понял. – Я вернулся на трон, пока мой сын унижался. – Меньше латиан…

День прошел без сражений. Большую его часть моя внучка простояла на коленях. Они бросили ей пару кусков хлеба и заставили пить из миски, как собаку. Сирмяне – настоящие звери. Говорят, что их предок Селук произошел от союза волка и Падшего ангела. Их бесчеловечность это подтверждала.

В ту ночь я навестил двух своих пленников. Подземелье безбожно воняло. Я заткнул нос ватой, но даже она не спасала от запаха испражнений и червей. Я не хотел задерживаться, но должен был проверить сговорчивость янычара. Возможно, мне также удастся направить Михея на путь искупления.

Я и не знал, что янычар молод и так красив. Судя по золотистым волосам и светлой коже, он был рутенцем или темзийцем. Я бы с удовольствием послушал его историю, если бы от него не воняло так сильно.

– Ты помнишь свою родину? – спросил я на сирмянском.

Он тихо бормотал какие-то стихи, кудрявые волосы падали на лоб.

– Нет, конечно же нет. Наши миссионеры обратили большую часть Рутении и Темза в этосианскую веру. Если бы сирмяне не взяли тебя в рабство, ты был бы одним из нас.