Один из семерых что-то скомандовал быстрым шёпотом.

Люди в штатском подбежали ближе, прицелились и выстрелили.

Посыпались кнопки, от перламутровой панели отлетел большой кусок, сверкнул и пропал в траве. Дырявые мехи сжались в последний раз и выдохнули – мягко и беззвучно.

Саженцы

Монотонно грохоча, поезд пролетел длинный мост. За окнами снова замелькал смешанный лес.

Кропотов вышел из купе в коридор, встал рядом с Тутученко. Вагон сильно качало. Сквозняк колыхал накрахмаленную занавеску. Тутученко курил, пуская дым в открытое окно.

– Сквозь леса, сквозь цепи горных кряжей дальше, дальше, дальше на восток… – рассмеялся Кропотов, разминая сигарету.

– Семьдесят стремительных пейзажей за неделю поезд пересёк, – не оборачиваясь, пробормотал Тутученко.

– Да вот уже восьмой рассвет встаёт. – Кропотов зевнул, чиркнул спичкой и, слегка подтолкнув Тутученко, кивнул на соседнее купе: – Едет, едет, едет садовод…

– Та я знаю, – отмахнулся Тутученко, – он везёт с собою на восток коммунизма маленький росток.

Садовод из седьмого купе пил чай вприкуску.

Месяц с лишним он в дороге был. По земле ходил, по рекам плыл. Где на лошади, а где пешком – шёл к заветной цели прямиком.

Он трудился от зари и до зари…

Год проходит, два проходит, три. И стоят среди полярной мглы коммунизма мощные стволы.

Кропотов побывал в тех краях дважды.

В первый раз с делегацией подмосковных ударников, во второй – через три года, против своей воли.