– Какое наступает отрезвленье, Лаврентий, – покачал головой Сталин, выходя с Берией из Грановитой палаты, – как наша совесть к нам потом строга, когда в застольном чьём-то откровенье не замечаем вкрадчивость врага.
Берия протирал пенсне замшевой тряпочкой:
– Но страшно, Коба, ничему не научиться и в бдительности ревностной опять незрелости мятущейся, но чистой нечистые стремленья приписать.
Сталин выпустил сквозь усы:
– Да. Усердье в падазрэньях нэ заслуга. Слепой судья народу нэ слуга. Страшнее, чем врага принять за друга, принять поспешно друга за врага.
Трубка его погасла.
Он пососал её, поискал обо что бы выбить.
Берия перехватил его ищущий взгляд и, порывисто наклонившись, подставил полысевшую голову.
Сталин улыбнулся и принялся выбивать трубку неторопливыми, но уверенными ударами.
– В далёкий край товарищ улетает, родные ветры вслед за ним летят, – говорила следователю девушка, прижимая руки к груди, – я всего лишь жена его, поймите, я не враг!
– Да я вас и не считаю врагом, – следователь вынул из розетки остро отточенный карандаш и задумчиво постучал им по столу, – вы пока свидетель. Вот и продолжайте рассказывать всё начистоту. А главное – ничего не бойтесь.
Он погасил лампу, подошёл к окну и отдёрнул плотную зелёную штору.
За окном в синей утренней дымке таял любимый город.