И выходило вроде бы как нельзя лучше. Но темпы рождаемости все увеличивались, а детская смертность все падала. Поэтому плотники неустанно возводили новые жилища — как в районе Конечных пристаней, так и высоко на склонах холмов.

Про себя Конел уже решил, что город ему по вкусу. Здесь чувствовалось дыхание новой жизни. Беллинзона была бодрой и оживленной — такой, каким Конел помнил Форт-Релайянс до войны. В барах можно было наслушаться черт знает каких раздраженных речуг, но сам факт, что люди свободно толкали такие речуги, уже, на взгляд Конела, говорил о многом. Это значило, что народ волен улучшать то, что ему не нравится.

В быстром темпе Конел прошел мимо одного из новых парков — большого квадратного плавучего дока с кузнями для подковки, волейбольными сетками, баскетбольными кольцами, с деревцами и кустами в горшках — а затем мимо больницы и школы. Каких-то семь килооборотов назад ничего подобного в Беллинзоне и представить было нельзя. Конел пришлось убраться с дороги, когда мимо галопом проскакала титанида с беременной женщиной на руках, направляясь к входу в приемный покой. В школе на полу класса сидели дети и терпеливо дожидались, пока кончится урок, как это всегда и бывало в школах. Игровым площадкам в парках неизменно находилось применение. Все это грело Конелу сердце. До сих пор он не осознавал, как же он по таким вещам соскучился.

Не то чтобы ему хотелось жить в этом городе. Конел думал: вот когда все закончится и останутся только мелочи, он непременно возобновит тот образ жизни, который вел раньше. Будет скитальцем, известным по всему Великому Колесу, другом Капитана. Но как же здорово было знать, что здесь идет такая жизнь!

Завернув в знакомое здание, Конел поднялся на три лестничных пролета, ключом отпер дверь и вошел.

Шторы были опущены. Робин лежала в постели. Конел решил, что она спит. Тогда он зашел в крошечную ванную и ополоснулся в тазике с водой, пользуясь при этом твердым как камень мылом, которое лишь недавно появилось на черном рынке. Потом почистил зубы и очень тщательно побрился старым тупым лезвием. Все эти привычки были для Конела относительно новы, но почти забыл он и прежние дни, когда купание было эпизодическим, а одежда становилась такой жесткой от грязи, что ее можно гнуть как листовое железо.

Стараясь не разбудить Робин, он тихонько скользнул под одеяло.

А Робин тут же повернулась к нему — нисколько не сонная и жаждущая объятий.

— Ничего у нас с тобой не выйдет, — как обычно сказала она. Конел кивнул, обнял ее — и все вышло как нельзя лучше.