Дима вошёл на полусогнутых ногах, шумно и возбуждённо дыша, буквально поедая роскошные телеса Марии-Данаи. Из головы вылетело всё, к чему готовился. Забыл, будто и не планировал. Поэтому с самого начала совершил грубую, непростительную ошибку, а именно, запустил импровизацию.

Постарался выполнить заученный реверанс, но, делая неуклюжий шаг назад и наклоняясь, со всей дури врезался копчиком в торец распахнутой двери, которую почему-то никто и не подумал за ним закрыть. Бедная деталь интерьера подозрительно громко вякнула, словно выламываясь из петель, но устояла, оставаясь в том же открытом положении.

Молодой человек, словив искры в глазах, внутриутробно матерно прорычал в режиме задержки дыхания и, прижав одну руку к ушибленному месту, второй с остервенением захлопнул распоясавшуюся преграду. Та обиделась на такое к себе обращение и после громкого удара о косяк вновь мстительно приоткрылась.

Абитуриент, уже приняв поражение в этой попытке и уверив себя, что первый блин комом — это к обязательной последующей удаче, перестал корчить пасторального лоха и, переключаясь в наглого гопника, фраерской походкой, слегка хромая на обе ноги, подплыл к королеве, пребывающей в состоянии когнитивного диссонанса.

Мария, уронив книгу, нижнюю челюсть и всякое достоинство, широко распахнув глаза и, кажется, не дыша, сучила ножками, стараясь как можно выше забраться на подушки. Уже ничего не скрывая из сокровенного и тем более, не следя за правильностью диспозиции в презентации своего роскошного тела.

Дима, прекрасно понимая, что так или иначе, но ему придётся встречаться с Суккубой для консультации, под конец своей непонятно уже какой по счёту жизни решил пуститься во все тяжкие. Он с душераздирающим рёвом, поднявшим стражу всего дворца на ноги, раненным в задницу зверем, накинулся на обнажённую королеву, мать её всей Франции, и, кривясь от боли в копчике, принялся бессовестно лапать беззащитную женщину за те места, на которые и смотреть-то было предосудительно.

Её Величество визжала. Извращенец рычал. Бабка-прислуга изощрённо ругалась, почти отборно матерясь по-французски, колошматя дьявольское отродье, чем попало и до чего дотягивалась. В спальню ворвалась стража, но не в форме мушкетёров, а в какой-то другой, незнакомой, больше напоминающую гвардейцев кардинала. Эти тоже принялись орать, добавляя какофонии в общий бедлам. Но что самое для Димы прискорбное, убивать его эти уроды не стали, на что он так надеялся. А вместо этого навалились всей гурьбой, оторвали от вожделенного королевского тела и принялись заламывать руки.