Откуда-то издали, перекрывая ропот многоязыких волн, донесся – хотя, возможно, мне это только почудилось – ответный крик. Я устремился на голос, но вскоре остановился: сапоги и плащ изрядно мешали плыть. Безжалостно сброшенные, превосходные, почти новенькие сапоги камнем пошли на дно. Следом за ними отправился плащ младшего офицера, о чем мне после еще пришлось пожалеть. Плывущий, бегущий, идущий дальней дорогой, я особенно остро чувствую собственное тело, и на сей раз оно оказалось сильным и крепким: нанесенная отравленным клинком убийцы рана исцелилась, подобно той, что нанес мне Агил ядовитым листом аверна.

Однако этим – здоровьем да силой – все и ограничивалось. Нечеловеческое могущество, сообщаемое телу моей звездой, исчезло как не бывало, хотя именно оно, все всяких сомнений, исцелило меня, пока оставалось при мне. Старания отыскать ту, прежнюю часть собственного существа завершились ничем – все равно, что попытки пошевелить утраченной ногой.

Издали снова донесся крик. Отозвавшись, я, раздосадованный заминкой (насколько я мог судить, каждая встреченная грудью волна уносила меня назад примерно настолько же, сколько я успевал проплыть), вдохнул поглубже и поплыл под водой.

Нырнув, я почти сразу открыл глаза: казалось, едкой соли в воде нет ни грана, а мальчишкой я много раз плавал с открытыми глазами в огромном резервуаре у подножья Колокольной Башни и даже в мутном, илистом Гьёлле, на мелководье. Здесь же вода была чистой, словно воздух, хоть и иссиня-зеленой на глубине. Сквозь синеву смутно, подобно дереву над головой, отраженному в глади тихого омута, виднелось дно, а у самого дна – нечто белое, двигавшееся так медленно, что и не поймешь, плывет ли или дрейфует, увлекаемое течением. Чистота и тепло воды внушали тревогу: мало-помалу мне сделалось страшно, как бы невзначай не забыть, что на самом-то деле это не воздух, не заблудиться, как заблудился когда-то в темной, густой паутине корней бледно-лазоревых ненюфаров.

Охваченный страхом, я устремился наверх с такой скоростью, что взвился над водой едва не по пояс, на добрых два кубита, и разглядел в некотором отдалении кое-как связанный плот с двумя женщинами, съежившимися в комок, а человек, стоявший меж них во весь рост, прикрывая глаза ладонью, пристально вглядывался в толчею волн.

Еще дюжина гребков, и я добрался до встречных. Плот их оказался сооружен из всего, что подвернулось под руку – лишь бы держалось на плаву, связанного воедино, как и чем придется. Основой и сердцем его послужил большой обеденный стол, какой мог бы накрыть для интимного ужина в личных покоях средней руки экзультант, и его восемь крепких, основательных ножек попарно качались над волнами, словно карикатурные мачты.