— Твоя подруга не из наших, — сообщил волк, клацнув зубами на невидимую мошку.

— Она человек.

— Она не просто человек. От неё пахнет чужой силой.

— Я знаю. Но она любит меня, а я люблю её.

— Это я тоже чую. Любовь легко заметить, она сладко пахнет.

— Как твои дела, Белый?

Волк вновь зевнул, тонко проскулив от наслаждения. Потом некстати произнёс:

— Меня прогнали из стаи.

— Кто?

— Родился там один молодой, почувствовал себя сильным — и прогнал меня.

— А ты уступил?

— Ага. Я мог бы перегрызть ему горло, только зачем? Молодому тоже надо похвалиться силой и оставить волчат. А потом, через несколько лет, я вернусь и загрызу его.

— Тогда зачем вернёшься?

— Чтобы он навсегда остался молодым. Старым быть плохо: запах течки уже не возбуждает, волчата не вызывают гордости, а свежее мясо лишается вкуса.

— Ты говоришь о себе? Но ведь ты один сильнее всей стаи. Ты белый, но не седой.

— О себе я не говорю. Я умер так давно, что плохо помню, как это — быть живым. Просто случилось так, что меня некому загрызть.

— Скажи, Белый, тебе плохо?

— Мне никак. Волки слишком заняты собой, мне скучно с ними. Всё, что у них может быть, у меня уже было. А то, о чём рассказывал ты, мне непонятно и ненужно.

— Ты волчий бог? — тихо спросила Роксалана.

— Я волчий труп. — Белый зверь улёгся мордой на лапы и закрыл глаза.