Оглушённые собственными воплями, они не слышали короткой суматохи, произошедшей во тьме, лишь взвизги и треск, прилетевшие от самого леса, подсказали Торпу, что план его сработал.

Первые две ловушки оказались пусты, у третьей кол был сломан и выворочен, почва вокруг густо залита кровью.

— Эх, сошёл с дрына! — досадливо воскликнул Торп, наклоняя факел к земле, чтобы рассмотреть следы. — Ничего, утром отыщем. Видишь, как его крепко зацепило. А покуда — пошли, там ещё западки устроены, поглядеть надо.

Ближайшая же западня оказалась не пуста. Преизрядный подсвинок валялся среди измолоченных кустов. Затёс вошёл ему под самое рыльце, разворотив горло.

— Хороша хрюшка, — похвалил Торп. — Бочонка три солонины выйдет. Ну-ка, посвети.

Он перевернул успевшую обмякнуть тушу и принялся простать добычу. Тинда стояла рядом с двумя факелами в руках.

— Хоть бы отвернулась… — проворчал Торп.

— Что я, не видала, как поросят холостят? — возмутилась девчонка. — Не пойму только, этого-то зачем? Он все одно уже мёртвый.

— Ежели ему сейчас этого дела не вырезать, — объяснил Торп, — то ты мясо и есть не сможешь. Вонять будет, как из выгребной ямы. Ясно?

— Ясно, — протянула Тинда. — А как мы его потащим?

— Волоком. Я покуда ракитинку вырублю, а ты беги за матерью, вдвоём не управимся.

До самого восхода в избушке при свете лучины делались заготовки. Свина освежевали и разделали на куски, удобные для копчения. Соли в доме у вдовы не важивалось, так что пришлось обходиться без солонины.

С утра Торп прошёл по следам второго подранка, но ничего не добыл, поскольку волки успели добыть кабана раньше, оставив охотнику лишь разбросанные по траве мослы. Чтобы не возвращаться пустым, Торп вырубил в болотине пару осинок. Осиновый дым для копчения самый пригожий.

После обеда, поевши жирной похлёбки с требухой, Торп вплотную занялся крышей. Жердинки нарезал ладненькие и, стоя на чердаке, осторожно подвёл их рядом со старым прогоном. Перевязал тонкой лозой, а потом уже полез на крышу, приминать дранку, которая местами всё-таки взъерошилась. Сладил и там как надо и, уже спускаясь со стромкой крыши, подвернулся неловко и грянулся вниз — только кость хрустнула. Поначалу и не больно было, только странно видеть белый костяной сколок, торчащий из разодранной порточины. Потом, когда Лика и ревущая белугой Тинда волокли его в дом, вот тут Торпу мало не было.

Торпа уложили на хозяйской постели, Тинда умчалась в какой-то неведомый Рамеш — звать деда Мая. Дед Май явился не мешкая, боль в покалеченной ноге заговорил, предупредив, что это ненадолго. Вправил обломки кости на прежнее место, перетянул ногу полотном и уложил в лубяное корытце, срезанное с чёрной ольхи. Потом попрощался и, получив за лечение ломоть свежей ветчины, ушёл восвояси, обещавши при случае наведаться.