Азариэль переводит дальше минорный взор. За неофитами в роскошных и пёстрых нарядах шагают мастера Ордена, вынужденные идти за господином раскола. Тридцать пять из шестидесяти восьми учёных и мастеров плотным маршем идут средь стен «коридора» лоялистов. Люций дал им обещание, что они будут славиться, что станут равными рыцарям, что плоды их трудов будут щедро вознаграждены золотом и серебром, почётом и величием. Но их ставка не сыграла… не будет почёта, не будет славы, не будет и золота… ничего для них теперь не будет.

– Славься Занитар, славься покровитель труда и помилуй нас грешных и слабых! Пусть Девять смилуются над теми, кто служил Ордену тяжёлым и важным трудом! – поникши пропели капелланы.

Сразу за мастерами и учёными идут сорок из ста чародеев, которые сменили скромные рясы и долг служения на призрачные надежды стать кем-то больше, чем спутниками рыцарей в их службе. Они желали искать могущества и власти там, где были ограничены, стремились познать тайны, за которыми прячется коварство губительных сил. Они выступили на стороне Люция, надеясь урвать кусок лучшей жизни, но стали изгоями.

– Славься Джулианос, славься покровитель разума и помилуй нас грешных и слабых! Пусть Девять смилуются над теми, кто служил Ордену знанием и магической силой! – снова запели капелланы.

Где-то возле ворот, лязгая доспехами, и стуча сапогами по дорожным плитам, идут те, кто поставил личную выгоду, свободу и жажду славы выше священного и главного долга. Сорок три из ста двадцати рыцарей примкнули к Люцию, отвернувшись от всего Тамриэля. Они были бы верными защитниками народа Тамриэля, вели сражения с самыми тёмными и опасными существами, рождёнными от зла… но всему этому ими был предпочтена тень вящей славы и богатства.

– Славься Талос, славься покровитель силы и войны и помилуй нас грешных и слабых! Пусть Девять смилуются над теми, кто служил Ордену острым клинком и боевым умением!

Впереди всей процессии расхаживает сам повелитель раздора, облачённый в свой пурпурный доспех, с которого свисали всевозможные золотые украшения, а сам панцирь усеян безумно блестящими драгоценными каменьями. Его лицо довольно осунулось, стало мраморно-мертвенным, а в глаза помутнели, стали отражением чего-то тёмного и безумного.

По Люцию никто не поёт, по зачинателю отступничества никто не откроет уст.

Сколько бы мятежников не уходило, Азариэлю было плевать, сколько было отступников среди всех слоёв Ордена. Его глаза не следят за Люцием или каким-нибудь рыцарем, ибо прикованы к девушке в чёрном парчовом одеянии, сотканном из нитей цвета изумрудного сиродильского леса. Её сапфировы глаза печальны, отражая всю глубину небес «Тазокан», опущены к дороге. Азариэль готов сорваться с места, чтобы вырвать её из рядов люциитов, прижать к себе и избавить от изгнания… он готов сорваться, чтобы спасти подругу от опасной ереси, но он стоит, отчего юноша стал мрачнее бледных статуй в мавзолеях. Единственное, что он может так это произнести слова шёпотом, который потеряется в грустной музыке дождя и ветра: