Взяв себя в руки, Налунга обернулась и, увидев свою бывшую охранницу Мгалату, облегчённо выдохнула:

– Простите, госпожа. Я просто задумалась.

– Задумалась? О чём это? Вспоминала, как приказывала казнить моих подруг? – жёстко усмехнулась воительница.

– Ты никогда не простишь мне этого? – спросила Налунга, опуская голову.

– Простить?! – зло оскалилась Мгалата. – Ты убила лучших. В своей глупости ты погубила цвет нашего народа. Просто так, ради своего чёрного колдовства. А теперь ты смеешь говорить мне о прощении?

– Я не прошу у тебя прощения, Мгалата. Если хочешь, можешь убить меня. Но теперь это ничего не исправит. Ты уже не вернёшь своих подруг, но погубишь ещё одного человека.

– О чём ты? Говори, рабыня, – моментально насторожившись, потребовала воительница.

В этот момент она напоминала молодую пантеру, вышедшую на охоту. Сильная, гибкая и такая же смертельно опасная. Пережив зиму в этих ледяных, продуваемых всеми ветрами скалах, она и её подруги стали ещё сильнее, хотя очень тосковали по родным местам. Девушкам не хватало солнца.

Понимая, что, не заручившись поддержкой этой женщины, она не сможет выполнить приказ, Налунга вздохнула и, глядя Мгалате прямо в глаза, ответила:

– Помнишь, когда мы только приехали сюда, я проводила для Валдина обряд вызова бога, чтобы получить ответы на его вопросы?

– Это трудно забыть, – насторожённо кивнула воительница.

– Этот бог снова говорил со мной.

– Ты проводила обряд? – моментально взвилась Мга-лата.

– Нет. Он сам позвал меня. Позвал и приказал строго следить за каждым куском еды и каждым глотком воды, которые хозяин съест или выпьет. Я обязана выполнить этот приказ. Его хотят отравить.

– Но зачем кому-то травить воина? – не поверила ей Мгалата.

– Не знаю. Я сказала тебе то, что услышала сама.

– Поэтому ты сидела тут и кивала, как деревянная кукла? – мрачно спросила Мгалата.

– Да. Слышать голос божества, даже если не почитаешь его, очень страшно.

– И как ты собираешься следить за его едой и питьём?

– Позволь мне самой служить ему. Только мне. Не подпускай к его пище и питью никого, кроме меня. Так мы сможем спасти его.