За ней обнаружился полный комплект Гринблаттов. Не считая, разумеется, побежавшей звать на помощь Минди.

Все лежали без сознания. Из чего следовало, что они ранены, и ранены серьезно. Некоторые гномы умеют впадать в подобие спячки или комы, если полученная ими травма угрожает жизни. В любом случае из подвала их пришлось бы выносить.

Я положил лунные камни на пустой стол и осмотрел гномов. Чисто символически. Все трое были закованы в обычные гномьи доспехи. Чтобы извлечь их из брони, требовались услуги кузнеца.

Наименее пострадавшим казался мальчишка. Он лежал дальше всех от двери. У матери, похоже, было несколько переломов. У Риндта – еще больше переломов. Вид он имел просто ужасный. Я удивлялся тому, что он еще дышит, в коме или без. Должно быть, он получил серьезные внутренние повреждения.

Всему свое время. Лунные камни гасли.

Я зажигал третью лампу, когда услышал далекий рев Плоскомордого:

– Гаррет?

– Спускайся сюда! Здесь безопасно!

Если помещение и охранялось заклятиями, Городской Джек порвал их в клочья.

– Осторожнее на лестнице!

Я убрал камни в карман.

Ничего нового в свете лампы я не увидел. Помещение вычистили, оставив только с дюжину пустых столов. Стен я тоже не видел – за исключением той, через дверь в которой вошел. Зато виднелся целый лес колонн – бесконечные ряды их уходили в полную гулкого эха темноту.

Уж это точно не Клика себе построила.

Зато вынесли все отсюда быстро. И детки, и их милые родители.

По лестнице загрохотали шаги Плоскомордого и еще нескольких пар ног.

– Я здесь. И что бы вы ни делали, дверей не открывайте.

Появился Тарп:

– Что ты наворотил, Гаррет? Я знаю, ты ловкий парень, если тебя загнать в угол, но Городской Джек тебе не по зубам.

– Ты прав. Это, должно быть, вот эти ребята.

– Гномы? Правда? – Он подавил естественное человеческое побуждение спорить. – Ну, подумать, так это не лишено смысла. Гномы не тратят лишних слов. И чувством совести они не особенно обременены. Увидев, что на них идет Городской Джек, они сразу, должно быть, за топоры схватились. – Тарп помолчал. – Уж лучше быть живым и терзаться совестью, чем мертвым и не терзаться ничем, – добавил он философски.