Он сделал дрожащий вдох, затем повернулся лицом к свету.

Гневные крики, яркие лампы в лицо, крепкие руки на его руках. Робин с трудом осознавал, что произошло в течение следующих нескольких минут; он помнил только свой смутный, бессвязный бред, какофонию полицейских, выкрикивающих ему в ухо различные приказы и вопросы. Он пытался придумать оправдание, какую-нибудь историю о том, как увидел воров, попавших в паутину, и как они схватили его, когда он пошел их остановить, но все это было бессвязно, и полицейские только смеялись. В конце концов они освободили его от паутины и привели обратно в башню, в маленькую комнату без окон в вестибюле, пустую, если не считать единственного стула. Дверь была закрыта небольшой решеткой на уровне глаз; она больше напоминала тюремную камеру, чем читальный зал. Он подумал, не первый ли он оперативник «Гермеса», задержанный здесь. Он подумал, не является ли слабое коричневое пятно в углу засохшей кровью.

— Вы останетесь здесь, — сказал констебль, застегивая наручники на руках Робина за спиной. — Пока не прибудет профессор.

Они заперли дверь и ушли. Они не сказали, какой профессор и когда они вернутся. Незнание было пыткой. Робин сидел и ждал, колени тряслись, руки дрожали от волн и приливов тошнотворного адреналина.

Ему пришел конец. Возврата к этому, конечно, не было. Было так трудно быть исключенным из Вавилона, который вкладывал столько сил в свои с таким трудом добытые таланты, что предыдущие студенты Вавилона были помилованы почти за все виды преступлений, кроме убийства.* Но, конечно, воровство и измена были основанием для исключения. И что тогда? Камера в городской тюрьме? В Ньюгейте? Его повесят? Или его просто посадят на корабль и отправят туда, откуда он прибыл, где у него не было ни друзей, ни семьи, ни перспектив?

В его сознании возник образ, который он держал под замком уже почти десять лет: жаркая, без воздуха комната, запах болезни, его мать, лежащая рядом с ним, с посиневшими на глазах щеками. Последние десять лет — Хэмпстед, Оксфорд, Вавилон — все это было чудесным очарованием, но он нарушил правила — разрушил чары — и скоро очарование спадет, и он снова окажется среди бедных, больных, умирающих, мертвых.

Дверь со скрипом открылась.

Робин.

Это был профессор Ловелл. Робин искал в его глазах хоть что-то — доброту, разочарование или гнев — хоть что-то, что могло бы предсказать, чего ему следует ожидать. Но выражение лица его отца, как и прежде, было лишь пустой, непостижимой маской.

— Доброе утро.

— Присаживайся. — Первое, что сделал профессор Ловелл, это расстегнул наручники Робина. Затем он провел его по лестнице в свой кабинет на седьмом этаже, где сейчас они сидели лицом друг к другу так непринужденно, словно собрались на еженедельное занятие.