Ночи были гораздо хуже дней. Дни, по крайней мере, давали возможность временно отвлечься на прогулки на свежем воздухе, на океанские волны и туманные брызги. Ночью, когда он был прикован к гамаку, была только неумолимая темнота. Ночи означали мокрые от пота простыни, озноб и дрожь, и даже не было возможности уединиться, чтобы постонать и покричать вслух. Робин лежал, подтянув колени к груди и приглушая обеими руками свое судорожное дыхание. Когда ему удавалось заснуть, его сны были обрывочными и ужасающе яркими, в них пересматривался каждый эпизод того последнего разговора вплоть до разрушительного финала. Но детали продолжали меняться. Какие последние слова произнес профессор Ловелл? Как он смотрел на Робина? Действительно ли он подошел ближе? Кто двинулся первым? Была ли это самооборона или упреждающий удар? Есть ли разница? Он разрушил собственную память. Бодрствуя и засыпая, он рассматривал один и тот же момент с тысячи разных сторон, пока действительно не перестал понимать, что произошло.

Он хотел, чтобы все мысли прекратились. Он хотел исчезнуть. Ночью черные, бесконечные волны казались утопией, и он хотел только одного — броситься на берег, чтобы океан поглотил его и его вину в своих уничтожающих глубинах. Но это только обречет на гибель других. Как это будет выглядеть: один студент утонул, а их профессор погиб? Никакие оправдания, какими бы изобретательными и правдивыми они ни были, не смогли бы избавить их от этого.

Но если смерть не была вариантом, возможно, наказание все же было.

— Я должен признаться, — прошептал он Рами однажды бессонной ночью. Это единственный выход, мы должны покончить с этим...

— Не будь идиотом, — сказал Рами.

Он в бешенстве выскочил из своего гамака.

— Я серьезно, я иду к капитану...

Рами вскочил и поймал его в проходе.

— Птичка, вернись назад.

Робин попытался протиснуться мимо Рами к лестнице. Рами тут же ударил его по лицу. Это как-то успокоило его, хотя бы из-за шока — ослепительная белая боль стерла все из его сознания, всего на несколько секунд, достаточно долго, чтобы успокоить его колотящееся сердце.

— Теперь мы все замешаны, — шипел Рами. — Мы убрали в той комнате. Мы спрятали тело для тебя. Чтобы защитить тебя. Мы все солгали уже дюжину раз; мы соучастники этого преступления, и если ты пойдешь к палачу, ты обречешь на смерть всех нас. Ты понял?

Наказанный, он повесил голову и кивнул.

— Хорошо, — сказал Рами. — Теперь возвращайся в постель.

Единственным плюсом всего этого гротескного дела было то, что они с Рами наконец-то помирились. Акт убийства преодолел пропасть между ними, развенчал обвинения Рами в соучастии и трусости. Не имело значения, что это был несчастный случай и что Робин немедленно взял бы свои слова обратно, если бы мог. У Рами больше не было идеологических оснований обижаться на него, ведь между ними только один из них убил колонизатора. Теперь они были соучастниками, и это сблизило их как никогда. Рами взял на себя роль утешителя и советчика, свидетеля его признаний. Робин не знал, почему он решил, что если высказать свои мысли, то что-то изменится к лучшему, ведь произнесенное вслух только еще больше запутало его, но он был отчаянно благодарен Рами за то, что тот хотя бы выслушал его.