Скажите мне — если бы вы только что видели смерть своих друзей, если бы вам приставили пистолет к голове, разве вы бы не вернулись на работу? Они уже арестовали Чакраварти, вы знаете. Они будут пытать его, пока он не станет сотрудничать. Скажите мне, когда дело дойдет до драки, сколько людей в этой башне будут придерживаться своих принципов?

— Мы не все такие бесхребетные, как ты, — сказала Виктория. — Они здесь, не так ли? Они с нами.

— Я спрашиваю снова. Как долго, по-твоему, это продлится? Они еще не потеряли никого из своих. Как вы думаете, что они почувствуют, когда первое тело вашей революции упадет на пол? Когда к их виску приставят пистолет?

Виктория указала на дверь.

— Убирайся.

— Я пытаюсь спасти вас, — настаивала Летти. — Я — ваш последний шанс на спасение. Сдавайтесь сейчас, выходите мирно и сотрудничайте с Реставрацией. Вы недолго пробудете в тюрьме. Вы им нужны, вы сами это сказали — вы быстро вернетесь в Вавилон и будете выполнять работу, о которой всегда мечтали. Это лучшее предложение, которое вы можете получить. Это все, что я пришла сюда сказать. Принимайте его, или вы умрете.

Тогда мы умрем, — чуть было не сказал Робин, но остановил себя. Он не мог приговорить всех наверху к смерти. Она знала это.

Она их победила. Они не могли ничего возразить. Она полностью загнала их в угол; не было ничего, чего бы она не предвидела, не было больше никаких уловок, которые можно было бы вытащить из их рукавов.

Вестминстерский мост рухнул. Чем еще они могут угрожать?

Он ненавидел то, что вырвалось из его уст. Это было похоже на капитуляцию, на поклон.

— Мы не можем решить за всех.

— Тогда созовите собрание. — Летти скривила губы. — Опросите всех, добейтесь консенсуса с помощью той маленькой формы демократии, которую вы здесь запустили. — Она положила белый флаг на стол. — Но ответ должен быть готов к рассвету.

Она повернулась, чтобы уйти.

Робин бросился вперед.

— Летти, подожди.

Она остановилась, держась одной рукой за дверь.

— Почему Рами? — спросил он.

Она замерла. Она выглядела как статуя; под лунным светом ее щеки сияли бледной, мраморной белизной. Такой он должен был видеть ее всегда, подумал он. Холодной. Бескровной. Лишенной всего того, что делало ее живой, дышащей, любящей, страдающей человеческой личностью.

— Ты целилась, — сказал он. — Ты нажала на курок. А ты ужасно меткий стрелок, Летти. Почему он? Что Рами сделал тебе?