– Милика!

Цигенгоф! Без плаща и шпаги. В руках масляная лампа. Как он вошёл, ведь дверь заперта!

– Милика, какое счастье, что ты одета.

Какое счастье, что он пришёл. Она не вскочила только потому, что держала на руках сына.

– Привет, Цигенбок, – Мики перестал дрожать и слез с материнских колен, – а я тоже не сплю.

– Милика, – на лице Клауса не было привычной улыбки, – вставай. Я возьму Мики и бежим.

– Куда? – Теперь, когда они уже не были одни, она растерялась: – Зачем?

– Потом, – оборвал Цигенгоф, его голос был хриплым, – всё потом.

– Как ты вошёл… Я могла спать.

– Ты не спишь, и правильно делаешь, а вошёл я через дверь. Потайную. В твоей спальне – три двери, и только одна запирается изнутри, – граф взгромоздил Мики на плечи, – не плакать! Всё хорошо, мы играем. Сюда придут и никого не найдут.

– Волки придут? – Мики обхватил руками шею Цигенгофа: – А где ангел?

– Ангел спит, – объяснил Клаус, – ночь, вот он и спит. Милика, давай руку и идём. Нас встретят, но ты не пугайся. Зять Берты – друг, он раньше служил у Руди.

Женщина кивнула, не решаясь разлепить губы. Пальцы Клауса были жёсткими и горячими, он впервые коснулся её не через полу плаща. Огонёк свечи судорожно метнулся, сжался в рыжую искру и погас. Теперь у них осталась лишь лампа Цигенгофа.

– Куда мы идём? – выдавила из себя Милика.

– Для начала подальше отсюда, – бросил Цигенгоф, – и, во имя Господа, скорей!

2

2

Убийца рассказал всё, что знал. Он бы рассказал и то, чего не знал, но его спасло чувство меры. Рудольф Ротбарт теперь знал не только «кто», но и «за сколько». Остался последний вопрос – «почему?», но ответ на него ничего не изменит. Принц-регент Миттельрайха не Господь Бог, он не вправе прощать врагов своих, даже если это друзья. Бывшие.

Руди глянул на связанного убийцу и невесело усмехнулся:

– Когда ты последний раз был на мессе?