Теперь ты… Повторишь свой трюк с Гарсией, то есть взглянешь на алеманский узел с неожиданной стороны. Аксумской. К вечеру нужна хвалебная статья о Легионе и о том, что тебя тревожит ситуация в Хабаше. Заодно набросай проект запроса, его подаст твой бывший секундант – разумеется, от своего имени. Сейчас это не прозвучит, зато потом нам будет что напомнить и публике, и Кабинету. Любому. А теперь, дети мои, спросим коньяка.

– О да, дело стóит… – Поль выдержал парламентскую паузу, – «Адели» трёхлетней выдержки.

– Особенно если учесть, что ультиматум по большому счёту «вырос» из дела Гарсии.

– Увы, война с «Гордостью императора» без оснований для «Гордости Республики» чревата ультиматумом.

– Неплохой подзаголовок, но преждевременный.

Жоли слегка шевельнул пальцами, и знающий вкусы постоянных клиентов Жерар вытащил из-под прилавка небольшую бутылку тёмного стекла.

* * *

Поезд прошёл в четырёх лье от дома, в котором капитана Пайе скорее всего уже никто не ждал, и остановился на станции Гран-Мези. На перрон вышли несколько пассажиров третьего класса и ехавшая в одном вагоне с Анри пара – костлявая дама и румяный круглолицый господин. Дождь прекратился, но везде стояли лужи, в которых плавали последние листья умирающего года. Привыкший к теплу легионер поёжился и указал подбежавшему носильщику на два небольших чемодана.

– Месье желает фиакр?

– Да, – подтвердил Пайе и уверенно направился в конец перрона, немало удивив носильщика, полагавшего загорелого офицера чужаком.

Кучка приехавших высыпала на привокзальную площадь – маленькую и всё равно тонущую в сером тумане. Пассажиров поджидало несколько открытых экипажей, гордо именуемых здесь фиакрами.

– Пти-Мези.

– Это стоит экю.

Дорого это или нет, Пайе не понял, он забыл и здешние цены, и здешнюю осень. Кучер хлестнул гнедую с белыми бабками лошадь, показавшуюся после сухоногих горбоносых кабилов толстухой. Зацокали по булыжникам подковы, затарахтели колёса, но это продолжалось недолго: за стоящим в лесах собором цоканье сменилось чавканьем – дорогу в Пти-Мези так и не удосужились замостить. Анри поднял воротник.

Пайе де Мариньи перебрались в Мези, когда будущему кокатрису исполнилось девять; в двенадцать его отправили в пансион, и в первую же зиму умер дед. Потом были кавалерийская школа, год в гвардии, не состоявшаяся по милости начальства дуэль и просьба о переводе в Легион. Строптивого внука строптивого деда отпустили с радостью, а он с радостью уехал. Анри посылал домой деньги, писал короткие письма и получал ещё более короткие ответы; о доме он не тосковал, как не тосковали ле Мюйер и болтун доктор. В Легион шли, верней, уходили те, кому по тем или иным причинам не хотелось оглядываться.