— Не-а… я его по запаху приметил издалека.

— По запаху? — не понял Аверин, но потом сообразил. — О-о, так ты и его кровь пробовал, что ли?

— Ага. Там ее полно было.

— Отлично. Теперь я точно буду знать, где Владимир. Может, и неплохо, что он поблизости. Погоди-ка. Ты сказал «татуировщик»? Что ты делал у татуировщика?

— Как что? — Кузя важно посмотрел на хозяина. — Татуировку! Меня же посвящали сегодня.

Он задрал рубашку. Почти во всю грудь, даже залезая на живот, красовался кривоватый, но вполне узнаваемый черный круг с языками пламени внутри, нарисованными оранжевым контуром. Аверин некоторое время смотрел на горделиво выпятившего грудь дива, а потом не выдержал и расхохотался.

— Кузя, это что?! — спросил он сквозь смех.

— Это наш, ну то есть их символ. Освободителей. Алатырь без звезды.

— Кузя, — Аверин вытер выступившие на глазах слезы, — ты знаешь, что если я сейчас нарисую звезду и раскручу ее, то тебя унесет в Пустошь через твой собственный живот?

— Ага, — Кузя немного сник и натянул рубаху обратно, — но вы же этого не сделаете.

— Я-то нет… но никому этого больше не показывай. А нельзя было сделать этот… знак посвященного размером э… поменьше?

— Можно. Но я хотел их впечатлить.

— И как? Впечатлил?

— Ага, — див широко улыбнулся.

Аверин только покачал головой.

— Ты голодный? — спросил он

— Конечно! — ответил Кузя, и Аверин усмехнулся:

— И зачем я спрашиваю? Маргарита оставила тебе ужин на кухне. Иди поешь, если нет ничего срочного.

— Не-а. Владимир ушел. Я его больше не чувствую. Я поем и расскажу всё.

Ничего нового Кузя на этот раз не узнал. Кроме его «посвящения», подростки до позднего вечера «праздновали» поминки «Чёрного», такое, видимо, было прозвище у Хмельницкого. Нужно сообщить родителям. Но сперва лучше удостовериться, что мертв именно Николай. Вдруг эта Белицкая встречалась не с ним, а с Ушковым. Его Кузя тоже не видел на сходке.