Люди видят подобные знамения с тех пор, как первый пещерный человек заметил тёмные тени, простирающиеся за пределами света бивачного костра, но вплоть до самого Двухсотлетия Вторжения Хилди Джонсон ничего такого не видела.

Подай мне знак, о Господь, слёзно взывала она, чтобы я могла узнать Тебя. И се, Господь ниспослал ей знак.

Бабочку.

* * *

Это была данаида монарх, в своём очаровательном оранжево-чёрном наряде, на первый взгляд ничем не примечательная, кроме места своего появления. Но при ближайшем рассмотрении я заметила у неё на спинке кое-что размером с пилюлю, по всем статьям похожее на баллон с воздухом.

Да, дорогие мои, никогда и ничего не выбрасывайте. Невозможно предугадать, когда вам что пригодится. Я давненько не пользовалась своей голографической камерой, но Уолтер не потребовал её вернуть, так что я не стала утруждать себя походом к окулисту для её удаления. Она по-прежнему работает у меня в левом глазу, записывает всё, что я вижу, и добросовестно сохраняет, пока хватает места, а когда оно заканчивается, стирает старые записи, оставляет только новые. Многие пророки с безумными глазами пошли бы даже на убийство ради обладания такой камерой, которая помогла бы убедить всех сомневающихся ублюдков — ну хотя бы в том, что они правда видели, как из свистящей хреновины, приземлившейся на крышу курятника, выскочили зелёные спаниели.

Учитывая, сколько было произведено камер со времён появления "Брауни"[75] и до конца двадцатого века, можно было бы предположить, как много в мире интригующих снимков паранормальных явлений, но попробуйте поискать их — а я пробовала — и вернётесь несолоно хлебавши. Впрочем, с тех пор компьютеры достигли такого совершенства, что подделать любую фотографию не составляет труда.

Однако мне не нужно было убеждать никого, кроме себя самой. И первое, что я сделала, вернувшись в палатку, — сохранила данные с камеры в нестираемой памяти. А второе — решила никому не говорить о том, что видела. Частично здесь сработал журналистский инстинкт: не болтай, пока статью железно не утвердят. А в остальном — необходимость сделать скидку на плотскую слабость: я была не самой трезвой свидетельницей. Но главное… это было моё видение. Оно было даровано мне. А не Крикету, неблагодарному Крикету, который бы тоже увидел его, если бы сказал, что любит меня, крепко обнял и покаялся, какой он был дубиной стоеросовой. И не Бренде, Мисс Лауреатке Пулитцеровской премии (а вы думаете, раз я сама подарила ей грандиозную статью, то мне не завидно?.. дурачки вы наивные!). Только мне.