Но не отстранилась, а просто замерла.

Мне вдруг отчаянно захотелось живого человеческого тепла. Его тепла. Его крепких и надёжных объятий, которые столько раз не давали мне скатиться в бездну безумия…

Ваня снова коснулся моих губ — уже ощутимее и настойчивее. И я ответила. Робко, неловко и несмело, словно мы целовались в первый раз.

Я хотела ему ответить.

— Мне нужно ехать, — через некоторое время выдохнул он.

Я лишь сдавленно кивнула.

Не обращая внимания на риск промокнуть насквозь, Ваня вышел под дождь и открыл дверь с моей стороны, взял пакет и галантно предложил руку, чтобы я выбралась из машины. А затем мы вместе добежали до подъезда, низко пригибаясь под потоками воды, словно такой способ передвижения мог защитить нас от ненастья.

— Тебя проводить до квартиры? — спросил он, остановившись под навесом крыльца.

— Не нужно, я сама.

Ваня взял моё лицо в ладони, ещё раз осторожно коснулся губ и провёл пальцами по линии подбородка.

— До завтра, Лиз.

— До завтра, — прошептала я в ответ.

Пока я доставала ключи, пытаясь удержать в руках розу, пакет и сумку, Ваня, уже не спеша и не замечая ливня, вернулся в машину, завёл двигатель, и у меня за спиной раздался шум рассекавших лужи колёс. Я обернулась, случайно выронив связку из онемевших пальцев, и с досадой проводила его взглядом.

Двор опустел.

Однако я осталась стоять, отрешённо разглядывая пожелтевшие деревья и размокшие в лужах листья, вдыхая полными лёгкими холодный и сырой воздух и пытаясь унять бурю мыслей и чувств, которые наполняли голову и сердце. Так прошло несколько минут, пока меня, наконец, не пробил озноб. Он напомнил, что нужно было возвращаться домой, ведь ночевать на улице я всё равно не могла…

Сжимая мокрую связку ключей, я медленно преодолела несколько пролётов грязной, серой лестницы и оказалась возле входной двери. Чувство было такое, словно я забралась на вершину Эвереста: голова закружилась, лёгкие обожгло недостатком кислорода, а перед глазами всё поплыло. Возможно, не из-за плохой физической формы, а из-за бьющих через край эмоций, но, так или иначе, витать в облаках было некогда. Меня ждал бой, поэтому я глубоко вздохнула и открыла замок.

Перед глазами предстала всё та же картина: на диване мёртвым сном спал небритый и давно не принимавший душ отец, рядом валялась недопитая бутылка и стояла неизменная пепельница, окурки из которой уже вываливались во все стороны и пачкали потёртый ковёр. Даже на выдохе я ощутила стойкий запах перегара, пропитавший обои, мягкую мебель и шторы в маленькой квартире, и поспешила открыть все форточки, чтобы запустить немного свежего воздуха. После чего принялась за мытьё посуды. Когда с ней было покончено, температура в квартире приблизилась к нулевой отметке, но окна закрывать ещё не хотелось — слишком глубоко въелся ненавистный и тошнотворный запах. Я вернулась в зал и накрыла отца одеялом, чтобы не добавить к его запою ещё и пневмонию. Тот мигом свернулся в позу эмбриона и что-то невнятно проворчал, напомнив беспомощного младенца, сладко спавшего в своей колыбели.