Отворачиваюсь, свечу перед собой. Домик строили явно для детей,и присутствие взрослых здесь не предусматривалось, потому как, чтобы забраться внутрь, мне приходится не просто пригнуться, а согнуться в три погибели.

– Можно? – уточняю, замерев в проходе.

– Заходи, - получаю в ответ бурчание из темноты.

А внутри домик больше, чем кажется снизу. Должно быть, когда-то это было завидным местом для игр. Теперь же здесь можно разве что снимать фильмы ужасов – антураж соответствующий: несколько секунд разглядываю свисающую с потолка тряпичную куклу, подвешенную на шнурке прямо за горло. Мило.

Выпрямиться возможности нет, поэтому отвожу от лица жуткую куклу и продвигаюсь вперед на корточках.

– Ты где там? - ворчу.

– Здесь.

Наконец, свет коммуникатора выхватывает из темноты мелкую фигурку Γая. Мальчик сидит в углу у стены то ли на каком-то ящике,то ли на коробке, обхватив руками ноги и склонив лицо к острым коленкам. Он поднимает голову, щурится. Замечаю покрасневшие глаза и опухшие веки – ревел. Однако храбрится – теперь на его мордашке ясно написан вызов. С кем он собрался воевать? Со мной?

– Он остался внизу? - глухо спрашивает Гай.

– Угу, – отзываюсь. Осматриваюсь, но не нахожу больше ничего, что могло бы послужить сидением, поэтому усаживаюсь прямо на пол. - Там, кстати, жутко холодно, а он в тонкой ветровке.

Но давить на жалость бесполезно. Γай только фыркает.

– Вот и пусть идет домой.

Сейчас мальчик похож на птицу на ветке зимой – нахохлившийся, одинокий.

– Твой брат переживает, - замечаю спокойно.

Мальчишка возмущенно сверкает глазами.

– А когда он врал мне целый год, он не переживал?

Хороший вопрос. Я, на его месте, задал бы такой же. Но Гай ведь не видел, как отреагировал Лаки на обличительную тираду Рикардо в адрес его матери.

– Может, и переживал, - говорю. - Хотел тебя защитить? – заканчиваю вопросительно. Я действительно не знаю подробностей этой истории – могу толькo предполагать.

– Защитить враньем?

– Это называется счастливым неведением, - поправляю.