– Да как угодно! Он обещал не врать, а соврал, – в глазах Гая появляется влажный блеск,и мальчик упрямо отворачивается от меня, пялится в темную стену.

– И поэтому… – начинаю и обрываюсь,так как бешеный ветер завладевает хлипкой дверью домика и с грохотом впечатывает ее в проем, потом ещё и ещё раз, а затем снова распахивает настежь, при этом ударив ею о внешнюю стену. Снова повоpачиваюсь к Гаю. – Про то, что Лаки в легкой куртке, я не шутил.

Пацан смотрит на меня исподлобья, шмыгает носом, но не сдается, хотя в его глазах и появляется сомнение.

– Я не пойду домой, - говорит твердо. – Это не мой дом.

– Твой, – не соглашаюсь. – И тебя там любят и ждут.

– Кто? Та, кто убила мою мать?

– Та, кто спасала своего сына.

– Тебя там не было!

– Так и тебя тоже.

Повисает молчание. Гай смотрит себе под ноги и выводит узоры прямо пальцем на пыли,толстым слоем покрывающей пол.

Жду. Выговориться из нас двоих нужно не мне.

– Твоя мама жива? – спрашивает мальчик через некоторое время.

– Да.

– Ты ее любишь?

Вопрос очень юного человека, делящего мир только на черное и белое, - так бы я это назвал.

– Да, - отвечаю, не задумываясь. – И рад, что у нее все хорошо. Но мы давно не общаемся и вряд ли будем.

Кажется, мне удается заинтересовать собеседника.

– Почему?

Пожимаю плечами. Не стану же я вываливать свои проблемы на одиннадцатилетнего ребенка? Вообще не хочу их перекладывать на кого-либо.

– Слишком разный взгляд на некоторые вопросы, – отвечаю.