– Тебе нравится этот злой скрипач, Безъязыкий? – спрашивает Севро.

Черный смотрит на нас снизу вверх темными глазами и качает головой. Он изображает игру на скрипке, потом показывает татуировку на своем предплечье, изображающую старика с длинной бородой и арфой в руках. Это скандинавский бог музыки – Браги.

– Он настолько хорош? – удивляюсь я.

Безъязыкий кивает. Он стучит пальцем себе по уху, потом по сердцу, словно говоря, что хочет снова услышать игру Аполлония.

– Без вариантов, – говорит Севро.

Безъязыкий опять кивает, принимая это к сведению, и встает, чтобы оставить нас наедине с Аполлонием.

Я смотрю ему вслед и думаю, что бы он сказал, будь у него язык. Он самый необычный из всех черных, которых я встречал. Движения его изящны, поведение интеллигентно, и складывается ощущение, что он привык к прекрасному. Он быстро сделался любимцем моей стаи благодаря таланту повара. Если кормить людей хорошо, они не задают вопросов. Но я начинаю подозревать, что в истории о том, как он оказался в камере на уровне «омега», кроется нечто большее, чем просто дурной характер начальника тюрьмы.

– Какого хрена он постоянно раздевается? – бормочет Севро, и я снова возвращаюсь мыслями к Аполлонию. – Не тормози, давай покончим с этим.

Я отключаю непрозрачность стекла со стороны Аполлония, чтобы он мог видеть нас в полутемном коридоре. Он заканчивает исполнение опуса. Покачивание, взлет крещендо и затем медленный беззвучный финал. Потом он откидывается назад и смотрит на нас с веселой улыбкой.

– Вам понравилась моя соната? – спрашивает он, не ожидая ответа. – Паганини прославлен как великий скрипач-виртуоз пятипалого периода. Ну, до появления Виренды, конечно. Но из чисто орфического трансцендентального ригоризма я давно утверждаю, что настоящий мастер должен попытаться сыграть вариации Эрнста на тему «Последней розы лета». Флажолеты и пиццикато для левой руки достаточно просты, но вот арпеджио – титаническая работа.

– Понятия не имею, что все это означает, – говорит Севро.

– Жаль, что у тебя такой ограниченный кругозор.

– Тебе до смерти хочется рассказать нам, когда ты впервые это сыграл, да? Я знаю, вы, ребята, не можете удержаться, чтобы не похвастаться, – бормочет Севро. – Ну, давай. Удиви нас, Рат.

– Я освоил исполнение этой сонаты в двенадцать лет.

– В двенадцать? Быть не может! – Севро хлопает в ладоши. – Какой гений! Жнец, ты был в курсе, что у нас на борту псих-виртуоз?

– Понятия не имел.

– Мастерство музыки – само по себе награда, – говорит Аполлоний. – Процесс, посредством которого исполнитель может породниться сердцем с мастерами прошлого. Вы не знаете этого труда, не способны вынести его и потому никогда не изведаете награды за его понимание. – Он подается вперед, сощурившись. – Но сделайте одолжение, не воспринимайте это всерьез, если не можете понять. Искусство пережило монголов. Готов поспорить, оно переживет и вас.