В том глубина ее убеждений, готовность пожертвовать собственными родственниками, лишь бы раскрыть правду, спрятанную в нашем сейфе.

Я наконец-то смог как следует разглядеть Дидону – ее безграничную решимость, ее жестокий ум. Страшно подумать, когда-то из-за своей заносчивости я ставил ее ниже Ромула лишь потому, что слышал о нем больше легенд. Она напоминает мне женщину, научившую меня всему, что я знаю, – более страстную, менее изощренную. И все же именно в Дидоне я вижу тень своей бабушки. Серафина сидит рядом с матерью с усталым выражением лица, говорящим, что она все понимает, но будет терпеть, потому что долг превыше всего.

Но я не могу больше смотреть на страдания Кассия.

Этому не будет конца.

Не будет милосердия. Лишь смерть – и ради чего?

Пошатываясь, Кассий снова встает над телом своего врага. Пол завален трупами.

– Я Кассий Беллона… – Он задыхается и едва способен продолжать. – Сын Тиберия… и Юлии… – Он расправляет плечи и собирает всю свою гордость, чтобы возвысить голос: – Рыцарь Зари, и моя честь остается при мне.

– Мать! Прекрати это безумие! – кричит Диомед. – Он победил! Сколько еще нашей крови должно пролиться?

– Столько, сколько потребует честь, – говорит она. – Спаси своих родичей, Диомед.

Он не реагирует.

– Жаль, – бросает Дидона.

Я чувствую, что́ она скажет, еще до того, как слова срываются с ее губ, потому что я видел, как подрагивают ноги Серафины, как ее пальцы затягивают шнурки ботинок, а кроме того, обратил внимание: за ужином Дидона заметила, как мы обменялись взглядами. Теперь эта женщина поворачивается ко мне. У нее осталась лишь одна карта, и она хорошо ее разыгрывает.

– Серафина, окажи честь дому Раа.

41. Лисандр Сердце

41. Лисандр

Сердце

Серафина бросается вперед, словно спущенный с поводка куон. Она прыгает, перелетая над головами сидящих внизу, и выхватывает клинок прежде, чем приземляется на арену. Диомед в страхе следит за младшей сестрой. Но золотые, требовавшие своего шанса сразиться с Кассием, теперь сидят в разочарованном молчании. Они считают вопрос решенным. Серафина – палач.

Кассий истекает кровью и по́том, золотые кудри прилипли ко лбу. Его костяшки изрезаны, жестоко искусаны металлом. Обувь промокла от крови. Тело дрожит от боли, а над содранной кожей и открытыми ранами поднимается пар, но он все еще стоит, опираясь на одну из брошенных гаст, как на костыль, и равнодушно наблюдая, как высокая Серафина влетает в круг. Ему конец. Но в этом нет ничего возвышенного.

Я чувствую сейчас один лишь ужас.

Такой же, как в тот день, когда я смотрел, как умирает моя бабушка, и ничего не сделал, чтобы предотвратить это. Даже когда увидел, как Кассий и стая Жнеца прикончили Айю. Я не могу ненавидеть Кассия за то, что он участвовал в расправе. Это я не сумел защитить тех, кого люблю. Я и его люблю. В этот момент он искренен и чист и в каком-то смысле олицетворяет собой идеал, к которому я стремился в детстве. Слезы, нежеланные и незнакомые, текут у меня из глаз, когда Кассий смотрит на меня и качает головой, словно говоря: «Дай мне умереть». Это все, чего он хочет. Искупления в смерти. Но это неправильное искупление.