— Позовите кого-нибудь сапоги мне снять.

— Я вам помогу, — спокойно говорит Бригитт и сразу подходит к нему.

Он даже не успел ничего сказать, как она ловко хватает его сапог за каблук и начинает стягивать его так, словно всю жизнь снимала сапоги, сняла один, берётся уже за второй, но тут с кухни влетает в залу Элеонора Августа, видит, что Бригитт сидит перед её мужем, и кидается к ней с криком:

— Оставьте моего мужа!

Элеонора Августа попыталась сама снять второй сапог, но тут неожиданно госпожа Ланге с силой оттолкнула её, прошипев:

— Ведите себя достойно, госпожа Эшбахт, тут слуги и люди нашего господина.

И сама стянула с кавалера сапог. Встала и понесла сапоги из покоев. А жена снова залилась слезами, стала причитать:

— Она всегда так, она меня со свету сживает. Она ко мне зла. Она слуг на неповиновение подбивает. Извольте ей от дома отказать, господин мой.

Волкову аж есть перехотелось, ведь и вправду Фейлинг и Хенрик стояли в дверях с открытыми ртами, поражённые увиденным, и слуги, конечно, всё видели и слышали, и монахиня тут же была. Как всё это было нехорошо. Какой стыд.

А Бригитт тем временем вернулась и поставила перед ним мягкие туфли, сделала книксен и встала рядом, улыбаясь улыбкой безгрешной праведницы.

— Она ещё и улыбается! — пробурчала мать Амелия, глядя на неё. — Беспутная вы женщина.

— А ты, старая корова, закрой свой рот, не то ещё раз по морде получишь, — всё с той же ангельской улыбочкой отвечала госпожа Ланге.

Волков быстро повернулся к своим людям, он уже такого позора снести не мог:

— Господа, сегодня вы мне больше не понадобитесь, ступайте, завтра на рассвете жду вас.

Хенрик и Фейлинг поклонились молча и ушли. И вид у них был удивлённый, особенно у господина Хенрика.

— Вон как оно дома у генерала, оказывается, а в лагере и войске у него всегда порядок, — говорил он товарищу.

Господин Фейлинг был года на три младше его, но разумение уже имел:

— Вы о том никому не рассказывайте. Не наше дело, как генерал живёт.

— Это да, это понятно.

А когда они ушли, тягость в доме стояла такая, что Волков сказал жене, чуть-чуть поев: