Сохранилась переписка вождя с курировавшим писателей Кагановичем – как раз того времени, когда Горький стучал кулаком, и отказывался работать с «малограмотными».

«Каганович — Сталину 12 августа [1934 г.]

Литературные дела обостряются. <…> Одновременно развернулась большая кампания (Киршон, Афиногенов, Бруно Ясенский) против руководства оргкомитета. Горький настаивал на проведении Авербаха на съезд писателей от Москвы, но это не вышло, что его еще больше подогрело. Мне кажется, что здесь в значительной мере действуют бывшие рапповцы. Давать им команду нельзя, а через Горького они этого добиваются. По имеющимся сведениям, ряд писателей не очень довольны безапелляционностью и декретностью выступлений т. Горького. Статью и записку Мехлиса я Вам посылаю».

«Сталин — Кагановичу 15 августа 1934 г.

Первое. Замечания Мехлиса на статью Горького считаю правильными. Нельзя печатать статьи без необходимых изменений. Надо разъяснить всем литераторам коммунистам, что хозяином в литературе, как и в других областях, является только ЦК и что они обязаны подчиняться последнему беспрекословно.

Уймите Киршона и других и скажите им, что не допустим ни общей, ни частичной реставрации РАПП».

Фадеев был нужен Сталину в качестве противовеса Авербаху, и вождь однажды даже не отказал себе в удовольствии поиграть с этими бывшими друзьями, как кот с мышами.

Эта история фигурирует во множестве воспоминаний, я приведу версию Владимира Тендрякова, изложенную им в рассказе «Охота»:

«Горький в очередной раз давал обед. Присутствовал Сталин с «верными соратниками». Собрался весь цвет нашей литературы — лучшие из певчих, виднейшие из литстервятников.

После соответствующих возлияний, в минуту, когда отмякают сердца, кто-то, едва ли не сам радушный хозяин Алексей Максимович, прочувствованно изрек: «Как плохо, что среди братьев писателей существуют свары и склоки, как хорошо, если бы их не было». Этот проникновенный призыв к миру был почтен всеми минутой сочувственного молчания, скорбные взгляды устремились в сторону Авербаха и Фадеева. Неожиданно поднялся Сталин — с бокалом в руке или без оного, — подозвал к себе обоих.

— Нэ ха-ра-шо, — сказал он отечески. — Оч-чэнь нэ харашо. Плахой мир лучше доброй ссоры. Пратяните руки, памиритесь! Прашу!

Просил сам Сталин, не шуточка.

И Фадеев, доброжелательный, открытый, отнюдь не злопамятный, шагнул к Авербаху, протянул руку. Авербах с минуту глядел исподлобья, потом медленно убрал руки за спину. Рука Фадеева висела в воздухе, а за широким застольем обмирали гости — великий вождь и учитель попадал в неловкое положение вместе с Фадеевым.