— Чего тебе надобно-то? — поинтересовалась я, когда игра в гляделки наскучила.

Гришка моргнул.

— Прощения попросить.

— Так проси.

Он запыхтел, явно рассчитывая на иное обхождение.

— Прости меня… за все прости.

— Простила, — я решила быть великодушной. Да и на самом деле… было и прошло. Оба хороши. — Все?

Не все.

И это вот прощение. И эти слезливые причитания, взглядами сдобренные, они часть чего-то большего.

— Гишаня, — я знала, что он терпеть не может, когда имя коверкают, особенно вот так. Гришаней его именовал первый начальник, человек простой, безродный и безсильный, но поставленный над родовитым и образованным Григорием. И теперь вот щека дернулась, едва заметно, но все же. И я не отказала себе в мелком удовольствии повторить. — Гришаня, ты, вроде, взрослый человек… понимать должен, что я тоже взрослый человек. Было у нас? Было. Прошло? Прошло. Ты меня сперва выставил из дома, потом с работы, а теперь явился вот и поешь о великой любви и ошибки. Думаешь, я и вправду поверю?

— Раньше поверила бы, — он как-то разом преобразился, стряхнув обличье слегка растерянного смущенного мужчины, который зрел-зрел и дозрел-таки до понимания, где его истинная любовь обретается.

— Раньше — да. Но вот… поумнела.

— Сила, — со знанием произнес Гришка. — Она тебе ума прибавила.

— Или опыт.

— Да ладно… я помню, какими телячьими глазами ты на меня в кабинете смотрела. Если бы свистнул, побежала бы…

Стиснула зубы. И попыталась понять. Побежала бы? Если бы он говорил иначе. Мягко, с душой, как умеет… может, не сразу. Я все-таки гордость какую-никакую имела. Но вот если бы он остался рядом. Если бы… день за днем встречались.

И его печаль.

Моя тоска, рана, которая так и не заросла. Обстоятельства. Слова… всегда все начинается со слов. И кажется игрой.

— Так чего ж не свистнул-то? — осведомляюсь.

— Скажем так… — Гришка постучал ноготком по столу. — Не было времени толком… как тебе этот городишко?