— Тогда я отрекаюсь от этого рода! — крик девушки почти тонет в гомоне листвы. А она отскакивает прежде, чем Наина успевает схватить её за руку. — Отрекаюсь! От рода и силы, которую он дает! Волей своей! Именем своим…

Булавка в её руке вспарывает кожу на запястье, и девушка широко взмахивает, рассыпая алые капли.

— От вас всех… отрекаюсь!

Дуб гудит.

И земля.

Слово сказано. Слово принято. Слово… глупая девочка, бедная девочка.

Я видела все?

Нет… пожалуй, не все.

Вот она. Снова. Постаревшая. Пожалуй, сейчас она выглядит старше своей матери. И садится на корточки, зарывается пальцами во влажные листья. И плачет. Просто плачет…

— Прости… прости… — шепот её слышен, и дуб отзывается на него. Он обнял бы, да ветви старые закостенели. — Я глупая… глупая была… я не хотела…

Она закрыла лицо руками.

— Сказала бы, что только она виновата… я устала от нее… от того, что каждый шаг, каждый… она следила… и все не так, не правильно. Все… но я сама… сама виновата…

Всхлип.

— Спать не могу… я умерла. Когда сплю, я знаю, что умерла. Хочу уйти, но не пускает. Снова она не пускает… держит. Она меня поймала и теперь уже не позволит уйти. Даже в смерть…

Листья сыплются на плечи. И женщина ложится, вытягивается на этих листьях. А по ним идет другая.

— Тише, доченька, все пройдет, — в руке её старая фляга темно-зеленого цвета. — На от, выпей, легче станет.

И та, другая, послушно принимает флягу. И к губам подносит. И пьет. А после просто засыпает.

Теперь все?

Почти.

Наверное.