Губы Розалии трогает улыбка. А в следующее мгновенье она заливисто хохочет.

— Не в этом дело! Не в твоем желании! Ты просто не можешь… больше не можешь! Он запер путь! Для тебя запер…

Смех тает, как и боль в глазах Наины.

Меня почти отпускает.

Или скорее даже выталкивает, словно намекая, что видела я довольно.

— Нет, — шепчу. — Пожалуйста… это не для меня. Для одной женщины… я должна знать, могу ли ей помочь. И как. И…

Сомнение.

И все же…

Врата.

Поляна.

Не эта, другая, на самом краю леса. Земля укрыта листьями, но темными, уставшими за зиму. Сквозь них тонкими синими нитями пробиваются цветы печеночницы. Она растет купинками, и потому кажется, что на темный ковер прошлогодней листвы расплескали синих красок.

— Я не понимаю, — девушка красива и, пожалуй, похожа на Розалию. Она одета просто и тепло. Ну да, судя по всему, ранняя весна. Она осматривается с интересом. — Мама, конечно, очень волнуется…

— Еще бы, — Наина боса. Волосы она разобрала и темные, с проседью пряди лежат на плечах. Словно мрамор с прожилками.

— Но причин для волнения нет. Я прекрасно себя чувствую. И целители говорят, что все хорошо.

Девушка накрывает живот руками и улыбается так, виновато, словно просит прощения за беспокойство, которое она доставила.

— Я и приехала, чтобы маму успокоить.

— А она все никак не уймется, — Наина протягивает руку и девушка вкладывает в нее свою. Пальцы ведьмы сжимают запястье. Они кажутся очень темными на белой этой коже. Наина вздыхает. А девушка чуть хмурится. — Так и есть… вот что, девонька, ты… ладно, садится тут пока и вправду холодно, застудишься еще. Тут такое вот… тебе нельзя рожать.

— Почему?

— Жизни в тебе мало.

— Не понимаю.