Когда мы вошли, староста нервно дёрнулся. Хотел что-то сказать, но увидев Любоша, так и замер с открытым ртом, не произнеся ни звука. Бандит же, напротив. Ни капли не смутился. Деловито подошёл к столу, отодвинул один из стульев и уселся напротив Пешика, подтянув к себе пузырь с брагой и стопку. Налил. Осушил залпом. И наконец-то нарушил тяжелую, напряженную тишину, повисшую в горнице.

— Ну здравствуй, братец, — ухмыльнувшись, тихо произнёс он, — Бьюсь об заклад, не ожидал ты меня здесь увидеть.

— И верно. Не ожидал, — мрачно констатировал Пешик, подтягивая бутыль к себе, — Думал, ты уж на шибенице болтаешься, как и положено любому бандиту.

— На шибеницах не только бандиты имеют обнокновение висеть, — подмигнул ему Любош, — Но и убивцы собственных господ. Да и узурпаторы, тоже нередко там оказываются.

И тут до меня наконец-то дошло, почему внешность бандита показалось мне такой знакомой. Почему Пешик вчера был мрачнее тучи, а сегодня, похоже, от зари не просыхал. Сходство черт лица, повадок, голоса. Нет, об ошибке не могло идти и речи. Эти двое… были братьями.

— И это всё, что ты хотел мне сказать? — маслянистыми глазами уставился на брата Пешик, — Ради этого ты сюда приволок свой зад? Или ради того, чтобы я самолично тебя вздёрнул, как подобает любому служителю закона?

— О, так мы уже служители закона, значит, — ещё больше ухмыльнулся Любош, — Ну так поведай нам, насколько это подобает служителю закона целое село морить голодом, отрезав его от мира? Или расскажешь нам о том, как ты рассчитывал получить свой баронский ярлык, избавившись от меня руками наёмных головорезов? А может, поведаешь нам, каково тебе спалось сегодня ночью, когда отправленные вами в лес сироты, задыхались в огне пожара.

— Только после того… — начал было Пешик, но я его уже не слушал. Любоша тоже. Братья продолжали препираться, спорить, оправдываться, что-то рассказывая мне и то и дело обвиняя друг друга во всех смертных грехах.

Мне было не до них. У меня перед глазами вновь пляшет пламя пожара, охватившее казармы. Люди, запертые внутри. Мечущиеся. Зовущие на помощь. Пыгающие с крыши и ломающие себе ноги. Огонь слизывает кожу с их лиц. Выжигает глаза. Заставляет истошно вопить. Душит, забивая дымом глотку. В носу стоит тошнотворный сладковатый запах горелого мяса.

В голове судорожно крутятся обрывки мыслей. Вопросов. Три сотни человек. Да, они были нашими врагами. Они хотели нас убить. Но у скольких из них были жёны? Родители? Сколько осиротевших детей потом отправились в лес «за хворостом»?

Вопросы оставались без ответов. Не потому, что я их не знал. Знал. Просто боялся признаться в этом самому себе. Боялся остаться один на один с осознанием всего этого. Я просто не хотел на них отвечать.